Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 38)
Гестии вслед прошелестело неубедительное бормотанье протестов, но она настаивала, и обмен состоялся – к восторгу всех богов. За вычетом одной богини. Гера сочла Диониса величайшим оскорблением со стороны Зевса. Аполлон, Артемида и Афина – тоже позорный довесок в додекатеоне, но принятие на небеса этого ублюдка,
Когда Афродита родила Дионису сына, Гера прокляла малыша, получившего имя ПРИАП, уродством и импотенцией и устроила так, что его вышвырнули с Олимпа. Приап стал богом мужских половых органов и фаллосов, ему особенно поклонялись римляне – как малому божеству немалого достоинства. Но уделом ему стали уныние и разочарование. Он жил в постоянном возбуждении, кое из-за проклятья Геры вечно подводило, стоило ему попытаться что-нибудь соответствующее предпринять. Эта хроническая постыдная беда вполне естественно и навеки связала его с алкоголем – с даром его отца миру, что «вызывает желание, но устраняет исполнение»[175].
Тем не менее, нравилось это Гере или нет, Дионис Дважды Рожденный, единственный бог с родителем из смертных, занял место полноценного члена окончательно сложившейся Олимпийской дюжины.
Прекрасные и проклятые[176]
Актеон
Кадмейский дом был одной из самых влиятельных династий греческого мира. Сначала Кадм, основатель Фив и отец алфавита, а затем и его семейство сыграли ключевую роль в становлении Греции. Но, как и ко многим великим династиям, к этой прилагалось проклятье. Убийство водяного дракона позволило выстроить город, но навлекло проклятье Ареса и на него. Мойры нечасто отпускают славу и победу без сопутствующих страданий и горестей.
Дочь Кадма Автоноя родила сына Актеона от второстепенного бога по имени АРИСТЕЙ, которому пылко поклонялись в Беотии (его иногда именуют «Аполлоном полей»). Как и многих позднейших героев, Актеона воспитывал и обучал великий и мудрый кентавр Хирон. Актеон вырос и стал вполне обожаемым вождем и охотником, знаменитым своим бесстрашием в погоне, а также сноровкой и нежной силой, с какой он обращался с любимыми гончими.
Однажды, потеряв след необычайно благородного оленя, Актеон и его спутники-охотники разделились для поисков. Продираясь через кусты, Актеон набрел на озерцо, в котором купалась Артемида. Поскольку она была олицетворением его любимой страсти – охоты, – Актеону не следовало бы пялиться на нагую богиню. Она же была еще и свирепой царицей целомудрия, воздержания и девственности. Но уж такая красавица, настолько милее всех, кого Актеону доводилось созерцать, что он раззявил рот и выпучил глаза – и встал колом, причем не только сам.
Может, веточка у него под ногой хрустнула, а может, слюни у Актеона изо рта капнули на землю небеззвучно, однако Артемида обернулась. Заметила молодого человека, что пялился на нее, и кровь в ней вскипела. Сама мысль, что кто-то распустит слух, будто видел ее голой, показалась ей такой омерзительной, что она вскричала:
– Эй, смертный! Таращиться на меня – богохульство. Я запрещаю тебе говорить – навеки. Если промолвишь хоть один слог, кара последует ужасная. Покажи мне, что ты понял.
Несчастный юнец кивнул. Артемида исчезла из вида, и он остался один – размышлять над своей судьбой.
У него за спиной послышался клич: его спутники возвестили о том, что вновь напали на след. Актеон инстинктивно откликнулся. В тот же миг проклятие Артемиды низошло на него, и он превратился в оленя.
Актеон вскинул голову, потяжелевшую от рогов, и помчал галопом по лесу, пока не наткнулся на пруд. Глянул в воду и, увидев себя, застонал, но получился могучий рев. В ответ прилетел великий лай и визг. Через несколько секунд его свора гончих выбежала на поляну. Натаскивал их сам Актеон: вцепляться оленю в горло и пировать горячей кровью в награду[177]. Скулившие и рычавшие псы кидались на него, щелкая челюстями, и Актеон вскинул передние ноги вверх, к Олимпу, словно моля богов о пощаде. Те либо не услышали, либо не вняли. Несколько мгновений – и Актеона порвали на куски. Загонщика загнали!
Эрисихтон
Богиня Деметра ассоциируется с изобильным плодородием и щедротами природы, но, если вывести ее из свойственного ей терпения, она могла быть такой же мстительной, как Артемида, что отчетливо подтверждается историей ее безжалостного воздаяния ЭРИСИХТОНУ, царю Фессалии.
Желая пристроить к своему дворцу новые покои, дерзкий, бесстрашный и неугомонный Эрисихтон с бригадой дровосеков отправился за деревом для стройки в лес, и там они наткнулись на великолепную дубраву.
– Превосходно! – вскричал он. – За топоры, ребятки.
Но его люди попятились, качая головами.
Эрисихтон обратился к старшому:
– Что это с ними такое?
– Эти деревья священны для Деметры, владыка.
– Чепуха. У нее этого добра уйма, она и не знает, что с ним делать. Валите.
Ворчание.
Эрисихтон выхватил у старшого плеть, которой тот помахивал исключительно для вида, и угрожающе хлестнул ею над головами дровосеков.
– Рубите эти деревья сейчас же – или почуете плеть на своей шкуре! – рявкнул он.
Царь плетью щелкает да вопит на них – работники неохотно принялись рубить. Но подобравшись к исполинскому дубу, что рос один в конце рощи, они вновь замерли.
– Это ж самый высокий и толстый из всех! – сказал Эрисихтон. – Из него одного можно наделать балок и колонн для моего тронного зала, и еще останется на большущее ложе.
Старшой показал дрожащим пальцем на ветви дуба, увешанные гирляндами.
Царя это не тронуло.
– И что?
– Владыка, – прошептал старшой, – каждый венок означает молитву, на которую богиня ответила.
– Если на молитвы уже ответили, ей эти букетики ни к чему. Рубите.
Но, видя, что старшой и его люди слишком напуганы, неуемный Эрисихтон выхватил топор и принялся за дело сам.
Человек он был сильный и, как большинство правителей, обожал показать свою волю, ловкость и мощь. Вскоре ствол треснул, и великий дуб зашатался. Услышал ли Эрисихтон жалобный плач гамадриады в ветвях? Если и услышал, внимания не обратил, а все махал и махал топором, пока не рухнуло дерево – ветви, молитвенные венки, гирлянды, гамадриада и все остальное.
Умер дуб – умерла и гамадриада. С последним своим вздохом прокляла она Эрисихтона за его преступление.
Деметра услыхала о святотатстве Эрисихтона и послала весточку Лимос. Лимос – из тех злобных тварей, что вылетели из кувшина Пандоры. Демоница голода, ее можно считать противоположностью Деметры – необходимой в смертном мире. Одна – плодотворная и изобильная вестница урожая, вторая – безжалостно жестокий глашатай голода и нужды. Поскольку отношения у них – как у материи и антиматерии, непримиримые, встретиться лично они не могли, и потому Деметра отправила к ней посла, горную нимфу, чтобы Лимос довела проклятие гамадриады до конца, – и за эту задачу злобная демоница взялась с удовольствием.
Лимос, по Овидию, в общем, запустила себя. Обвислые сморщенные груди, пустота вместо живота, гниющие кишки наружу, запавшие глаза, губы в коросте, чешуйчатая кожа, грязные волосы-сосульки, распухшие изъязвленные щиколотки – образ и лик Голода представлял собой зрелище неотвязное и жуткое. Той ночью она прокралась в спальню Эрисихтона, взяла спящего царя на руки и вдула в него свое зловонное дыхание. Ядовитые испарения проникли к нему в рот, а через горло и в легкие. По венам в каждую клетку его тела скользнул ужасный, ненасытный червь голода.
Эрисхитон проснулся от странных грез очень,
Возможно, он стал первым человеком, проевшим дом и утварь в нем. Все его сокровища и владения, сам дворец его пошли на продажу, чтобы купить еду. Но и этого не хватило, ибо ничто не могло утолить его колоссального аппетита. Наконец Эрисихтон дошел до того, что продал собственную дочь МЕСТРУ, лишь бы добыть денег и утишить безжалостные требования непреклонного голода.
Этот поступок – скорее хитрость, чем варварство, каким кажется: бесподобная Местра числилась одно время среди любовниц Посейдона, и он наградил ее способностью менять облик по желанию – такой вот особый дар достался Местре от бога вечно переменчивого моря. Эрисихтон еженедельно предлагал дочку какому-нибудь богатому ухажеру и принимал выкуп за нее. Местра сопровождала жениха к его дому, сбегала от него в облике того или иного животного и возвращалась к отцу, готовая к следующей продаже свеженькому наивному воздыхателю.
Но и этой затеи не хватило, чтобы загасить страшный пламень голода, и, отчаявшись, Эрисихтон однажды отгрыз себе кисть левой руки. Дальше предплечье, плечо, стопы и ляжки. Вскоре царь Эрисихтон Фессалийский пожрал себя целиком. Деметра и гамадриада были отомщены.