Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 21)

Гефест соорудил еще один подарок этому совершенству, а поднес его лично Зевс. Это была емкость, наполненная… тайнами.

Вы, наверное, думаете, что под емкостью я имею в виду ящик или, может, некий сундук, но на самом деле это был глазурованный и запечатанный глиняный кувшин, известный в греческих землях какпифос[107].

– Ну вот, моя дорогая, – сказал Зевс. – Эта штука – просто для красоты. Не смей открывать. Поняла?

Пандора качнула прелестной головкой.

– Никогда, – выдохнула она совершенно искренне. – Никогда!

– Вот умница. Это тебе свадебный подарок. Зарой его поглубже под брачным ложем, но не распечатывай. Ни за что. Там лежит… ну, неважно. Ничего для тебя интересного, совсем.

Гермес взял Пандору за руку и переместил ее к маленькой каменной хижине, где обитали Прометей с братом Эпиметеем, в самой середке процветавшего людского городка.

Братья

Прометей знал, что Зевс придумает какую-нибудь кару за его ослушание, и предупредил брата Эпиметея, что, пока сам он в отлучке и учит только что возникшие деревни и города применению огня, пусть брат не принимает с Олимпа никаких даров, в каком бы обличье те ни предстали.

Эпиметей, который всегда сперва делал, а потом размышлял о последствиях, заверил более дальновидного брата в своем послушании.

Однако ничто не могло подготовить его к подарку Зевса.

Как-то раз поутру Эпиметей услышал стук в дверь и открыл ее радостному улыбчивому посланнику богов.

– Нам можно войти? – Гермес проворно отступил в сторону, и за ним с глиняным кувшином в руках явилось прелестнейшее создание из всех, каких только Эпиметею доводилось встречать. Афродита была хороша, само собой, но слишком уж далека и эфирна, чтобы рассматривать ее не как предмет поклонения и отстраненного благоговения. То же и с Деметрой, Артемидой, Афиной, Гестией и Герой. Их красота была царственна и недосягаема. Миловидность нимф, ореад и океанид, пусть и вполне чарующая, представлялась поверхностной и незрелой рядом с румяной сладостью видения, что взирало на Эпиметея так робко, с такой готовностью, так восхитительно. – Можно? – повторил Гермес.

Эпиметей сглотнул, икнул и отступил назад, распахивая дверь.

– Познакомься со своей будущей женой, – проговорил Гермес. – Ее зовут Пандора.

Раскрыл – много крыл

Эпиметей и пандора вскоре поженились. Эпиметею чудилось, что Прометей – который сейчас был далеко, учил искусству отливки бронзы народ Варанаси – Пандору не одобрит. Быстрая свадьба до возвращения брата показалась хорошей мыслью.

Эпиметей с Пандорой очень любили друг друга. Спору нет. Краса и ученость Пандоры каждый день несли ему радость, а он, в свою очередь, своей непринужденной способностью жить мгновением и никогда не тревожиться о будущем дарил ей чувство, что жизнь – легкое и милое приключение.

Но одна мелочь не давала ей покоя, одна крошечная мушка зудела над ней, малюсенький червячок ел изнутри.

Тот кувшин.

Она держала его на полке в их спальне. Когда Эпиметей спросил о нем, она рассмеялась.

– Да просто дурацкая штуковина, Гефест сделал мне на память об Олимпе. Никакой ценности.

– Но красивый, – промолвил Эпиметей и дальше думать о нем не стал.

Как-то раз вечером, пока ее муж метал диск с друзьями, Пандора подошла к кувшину и провела пальцем по кромке запечатанной крышки. Почему Зевс вообщезаикнулся о том, что внутри ничего интересного? Он бы не стал ничего такого говорить, если б действительно не было. Она прокрутила это рассуждение в голове.

Если даешь другу пустой кувшин, и мысли-то не возникнетговорить, что кувшин пуст. Друг заглянет внутрь однажды и сам увидит. Тогда с чего Зевс не счел за труд повторить, что ничего интересного в кувшине не содержится? Объяснение может быть только одно. Внутри – нечто очень интересное. Что-то ценное или мощное. Что-то либо чарующее, либо зачарованное.

Но нет – она же поклялась никогда не открывать кувшин. «Слово есть слово», – сказала она себе и тут же почувствовала себя очень добродетельной. Она считала, что ее долг – противостоять наваждению кувшина, который теперь действительно чуть ли не в голос звал ее, совершенно завораживающе. Сплошное расстройство – держать столь манящий предмет у себя в спальне, где он будет дразнить и искушать ее всякое утро и всякий вечер.

Искушение значительно ослабевает, если убрать его с глаз. Пандора отправилась в садик на заднем дворе и – рядом с солнечными часами, которые соседи подарили им на свадьбу, – выкопала яму и зарыла кувшин поглубже. Прихлопнула землю сверху и сдвинула тяжелые солнечные часы вместе с плитой-постаментом поверх тайника. Вот!

Всю следующую неделю она была весела, игрива и счастлива, насколько вообще способен быть человек. Эпиметей влюбился в нее еще больше и позвал друзей пировать – и слушать песню, которую он сочинил в ее честь. Радостный и удачный вышел праздник. Последний во всем Золотом веке.

В ту ночь – возможно, слегка захмелев от похвал, что расточались ей столь вольно, – Пандора не могла заснуть. В окно спальни она видела садик, залитый лунным светом. Гномон часов сиял, словно серебряное острие, и вновь Пандоре почудилось, что слышит она песню кувшина.

Эпиметей счастливо спал рядом. Лунные лучи плясали по саду. Не в силах более терпеть, Пандора выскочила из супружеской постели и выбежала в сад, отодвинула часы и раскопала землю, не успев даже сказать себе, что поступает нехорошо.

Вытащила кувшин из тайника и повернула крышку. Восковая печать подалась, Пандора сорвала ее. Произошел стремительный всплеск, яростный трепет крыл, а в ушах у нее зашумело, забурлило.

О! Великолепные летучие созданья!

Но нет… не великолепные вовсе. Пандора вскричала от боли и страха, почуяв на шее кожистое касание, а следом острый и ужасный укол, словно чье-то жало или клык уязвил ее. Крылатые силуэты всё летели и летели из горла кувшина – громадная туча их, они лопотали, вопили и выли ей в уши. Сквозь вившийся туман этих мерзких тварей она увидела лицо мужа – он вышел посмотреть, что происходит. Лицо это побелело от ужаса и страха. Громко закричав, Пандора собрала всю отвагу и силу и закрыла кувшин наглухо.

У садовой стены в облике волка Зевс наблюдал, улыбаясь жутчайше и злобнейше: как стая саранчи, вопившие, вывшие твари драли воздух и вились над садом громадной воронкой, а затем ринулись вверх по-над городком, над всей округой – и над всем миром, проникая чумой всюду, где обитал человек.

И чем же были они, эти силуэты? Все они – потомки-отродье темных злых детищ Никты и Эреба: рождены от Апаты – Обмана, Гераса – Старости, Ойзиса – Горя, Мома – Хулы, Кер – Насильственной смерти; отпрыски Аты – Помрачения и Эриды – Раздора. Вот их имена: ПÓНОС – Тяжкий труд, ЛИМОС – Голод, АЛГЕЯ – Боль, ДИСНОМИЯ – Безвластие, ПСЕВДЕЯ – Ложь, НЕЙКЕЯ – Ссора, АМФИЛОГИ – Споры, МАХИ – Войны, ГИСМИНЫ – Сражения, АНДРОКТАСИИ и ФОНЫ – Резня и Убийства.

Появились Болезнь, Насилие, Предательство, Горе и Нужда. И никогда не покинут они Землю.

А вот чего Пандора не знала: когда впопыхах закрыла крышку на кувшине, она заточила внутри навек одну последнюю дочь Никты. Одно последнее крошечное созданье осталось втуне бить крылышками внутри кувшина. И звали его ЭЛПИДА – Надежда[108].

Сундук, воды и Геины кости

Вот так стремительно и кошмарно завершился Золотой век. Смерть, болезни, бедность, преступность, голод и войны навеки стали неизбежной частью удела человеческого.

Но Серебряный век, как стали именовать ту эпоху, не свелся к одному лишь отчаянию. Он отличался от нашего тем, что боги, полубоги и чудовища навещали нас, людей, скрещивались с нами и полностью участвовали в нашей жизни. С огнем в руках, а теперь и с появлением женщин человечество смогло размножиться, наполнилось смыслом понятие «семья», и кое-какие беды из кувшина Пандоры удалось уравновесить. Зевс глядел и видел все это. Голос Метиды у него в голове, казалось, шептал, что никак не остановить человечество, если однажды оно решит встать на ноги – в других смыслах, кроме очевидного. Зевса это глубоко беспокоило.

Тем временем люди, как положено, благоговели перед богами и применяли свою новую близость к огню, чтобы слать Олимпу подношения – в знак преданности и послушания.

Пандора, первая женщина, родила от Эпиметея несколько детей, в том числе дочку ПИРРУ. Прометей тоже зачал ребенка – сына ДЕВКАЛИОНА, возможно – от собственной матери Климены или, если верить другим источникам, от океаниды ГЕСИОНЫ.

И так размножился род мужчин и женщин.

Прометей, чей дар предусмотрительности[109] никогда его не покидал, отчетливо осознавал, что гнев Зевса еще предстоит утишить. Он воспитал Девкалиона готовым к любым божественным воздаяниям. Когда мальчик подрос, Прометей научил его работать с деревом. Вместе они соорудили громадный сундук.

Братья-титаны радовались вовсю, когда Пирра и Девкалион влюбились друг в друга и поженились. Прометей и Эпиметей могли теперь считать себя родоначальниками новой независимой человеческой династии. Но угроза от Громовержца, супившегося на своем олимпийском троне, так никуда и не делась.

Шло время, человечество продолжало плодиться и расселяться – по мнению Зевса, скорее чума, чем милые игрушки, какие он когда-то любил. Повод повторно наказать человечество дал один из первых людских правителей, ЛИКАОН, владыка Аркадии – сын Пеласга, от которого происходит название пеласгийцев. Этот Пеласг – одна из тех фигурок, что слепил Прометей и одухотворила Афина. По нашим современным понятиям, Пеласг был эллином, со смугловатой кожей, темными волосами и глазами. Позднее греки стали считать тот народ, его язык и обычаи варварскими, и, как мы убедимся, этому первому племени не суждено было долго населять Средиземноморье.