Стивен Эриксон – След крови (страница 91)

Борз Нервен, доедавший вторую порцию ужина после того, как лишился первой, ткнул обглоданной костью в Красавчика и, ухмыльнувшись жирными губами, заявил:

– Судья прав. Подобные вещи следует объяснять. Подробности, знаешь ли, всегда важны.

– Все дело в магии, – огрызнулся Красавчик, тряхнув кудрями. – Монстр вошел в главный зал, увидел принцессу и влюбился. Но, зная, что внушит ей своим видом ужас, он был вынужден погрузить ее в зачарованный сон с помощью музыки, издаваемой через разные отверстия в скорлупе…

– Он пропердел ей магическую песню? – спросил Апто.

– Он пропел ей магическую песню, и она встала, будто сомнамбула, и вышла следом за ним из зала.

– И какое это имеет отношение к истории Пурси Лоскуток?

Не я ли это спросил? Да, точно.

– Я как раз к этому и веду.

– Ты ведешь к тому, что я проголосую за то, чтобы завтра насадить тебя на вертел, – сказал Тульгорд Виз.

– До чего же дурацкая история, Красавчик, – согласился Арпо Снисход. – Монстр в яйце?

– Тому есть мифический прецедент…

– Лучше помолчи, поэт, – предупредил Стек Маринд. – Госпожа Лоскуток, желаете ли вы, чтобы кто-то из этих жалких подобий поэтов продолжил ваше повествование?

Пурси Лоскуток нахмурилась, затем кивнула:

– Думаю, рассказ Блика вполне меня устроит. Река, обещание спасения, все вокруг чужие, и скрытая угроза со стороны преследуемых… Скажи, поэт, они ближе к своей добыче, чем можно предполагать?

– У преследуемых есть много хитростей, моя госпожа, чтобы сбить с толку охотников. Так что – кто знает?

– Тогда расскажи еще про их путешествие.

– Погодите, – проскрежетал Стек Маринд таким тоном, будто карабкался на каменную стену при помощи одних лишь ногтей и зубов. – Вижу, господину Амбертрошину несколько не по себе. Он прямо-таки вгрызается в трубку и раз за разом бросает вокруг дикие взгляды. – Стек поправил арбалет, переместив вес на ту ногу, что не пострадала не так давно от стрелы. – Что вас так беспокоит, сударь?

Господин Амбертрошин ответил не сразу. Вынув изо рта трубку, он осмотрел ее выщербленный глиняный чубук, затем чашу, после чего достал кожаный мешочек и, взяв щепоть волокнистого ржаволиста, ловко раскатал ее между пальцами и набил почерневшую чашу трубки. Он несколько раз яростно затянулся, отчего его морщинистое лицо окуталось дымом, и наконец сказал:

– Кажется, меня сейчас стошнит.

– Что, Ордиг в брюхе взбунтовался? – предположил Борз Нервен и расхохотался, будто гиена в логове, вытирая жирные руки.

Стек Маринд что-то проворчал и, хромая, побрел прочь, бросив через плечо:

– Просто подозрительно, только и всего. В смысле, до странности подозрительно. Воистину дьявольские замыслы и ужасающее высокомерие. Мне нужно подумать… – С этими словами он скрылся во тьме.

Тульгорд Виз нахмурился:

– Похоже, у него ум за разум зашел. Вот что бывает, когда живешь в лесах среди кротов и жуков-короедов. Ладно, Блик, придется тебе взять на себя тяжкое бремя, чтобы исполнить желание госпожи. Расскажи нам еще про тех рыцарей.

– Всего их пятеро, – ответил я, – хотя одного можно счесть старшим в силу его опыта и знаний. Они поклялись казнить преступников, и преступление в данном случае состояло в нецивилизованном поведении. Точнее, в поведении, которое угрожало самим основам цивилизации…

– Точно так! – заявил Арпо Снисход, ударив кулаком в ладонь, что было не вполне благоразумно, поскольку он носил перчатки с шипами на костяшках пальцев и лишь на ладонях они были из козлиной кожи. Глаза его расширились от боли.

– Похоже, ночь для вас воистину нежна, – заметил Апто Канавалиан.

Естественно, Арпо не мог позволить себе ни единого мучительного стона. Он лишь сидел, весь сжавшись и стиснув зубы, и на глазах его выступили слезы.

– Как всем известно, – продолжал я, – цивилизация лежит в основе любых благ: богатства для избранных, привилегий для богатых, бесчисленных возможностей для элиты, обещания еды и крова для всех остальных, если они будут тяжко трудиться. И так далее. Соответственно, угроза разрушить все это является величайшим предательством. Ибо без цивилизации наступает варварство, а что есть варварство? Абсурдная иллюзия равенства, щедрое распределение богатств и существование, где никто не может скрыть от других самые низменные свои стороны. Короче говоря, подобное состояние воспринимается как нечто хаотическое и ужасное стражами цивилизации, каковые в силу своего положения чаще охраняют чужую собственность, нежели свою. Презрение к цивилизации, которое наверняка демонстрируют те двое безумных колдунов, может рассматриваться лишь как оскорбление и повод для искреннего негодования. И потому наши отважные рыцари все как один поклялись уничтожить тех, кто угрожает обществу, наделившему их титулами и привилегиями. Лучшего примера бескорыстия не найти.

Краем глаза я видел, как улыбается Пурси Лоскуток. Тульгорд и Арпо торжественно кивнули. Арпо уже успел оправиться от последствий своего театрального жеста. Апто Канавалиан усмехался себе под нос, Борз Нервен дремал, как и Свита Красавчика Гума, в то время как их безупречный идеал подкручивал свои локоны (один из тех привычных жестов, которые ассоциируются с бездумностью или, по крайней мере, с ее видимостью) и в то же время пытался поймать взгляд Услады Певуньи, последней из семейства Певунов, кто еще не спал в эту ночь. Следует заметить, что в мире хватает мужчин, которые, несмотря на всю свою мужественность, порой путают способы флирта, присущие разным полам. Ибо, на мой взгляд, подкручивать локоны и кокетливо хлопать ресницами свойственно женщинам (поскольку пустота ума порой привлекательна, особенно для тех, чей моральный уровень не поднимается выше колен), а не мужчинам. Красавчик Гум, увы, наверняка бесчисленное множество раз наблюдал подобное поведение в свой адрес и, похоже, поверил, что это и есть некий язык ухаживания; увы, отвечая тем же, что сам столь часто получал, он лишь вызывал усмешку у Услады, которая была отнюдь не склонна окружать его материнской заботой.

– Я мог бы теперь рассказать о паломниках, – снова заговорил я, – но для простоты скажем лишь, что все, кто пытается поймать взгляд бога, – пустые сосуды, которые считают себя несовершенными, пока их не наполнят, и верят, что по какой-то причине наполнить их может только чья-то благословенная чужая рука, но никак не своя собственная.

– И больше ничего? – спросил господин Амбертрошин, недомогание которого, похоже, миновало.

– Кто я такой, чтобы знать истину? – смиренно ответил я. – Даже я вижу соблазн беззаветной веры, страсть радостного служения неизвестной, но бесконечно дерзновенной цели.

– Дерзновенной?

– Любой способен наполнить тишину голосами, мой добрый кучер, – сказал я. – Разве мы не самые страстные изобретатели?

– А, понимаю. Вы имеете в виду, что религиозные убеждения полны замысловатых заблуждений, и те, кто якобы слышит слова богов, говорящих им, как поступать, на самом деле сами изобретают их на ходу.

– Рискну предположить, – заметил я, – что все начинается со слов кого-то другого, жреца или жрицы, произнесенных или написанных. Цель требует указаний. Человек служит некоей цели, и, если бог молчит, кто должен описать эту цель? Если все заблудились, первый, кто крикнет, будто что-то нашел, станет проводником для остальных, и их отчаяние сменится радостью или облегчением. Но кто сказал, что первый крикнувший не лжет? Или не безумен? Или что ему несвойственны куда более приземленные устремления – выяснить, как долго можно дурачить этих глупцов?

Господин Амбертрошин выпустил из трубки облако дыма.

– Вы воистину бредете в пустыне, сударь.

– А вы считаете иначе?

– Мы с вами можем согласиться относительно скал и камней, сударь, – ответил он, – но никак не их предназначения.

– Скалы? – переспросил Тульгорд, тараща глаза. – Камни и предназначение? Что ж, дай мне камень, кучер. Для тебя это помеха на дороге, но для меня – то, чем я могу размозжить тебе голову.

Господин Амбертрошин моргнул:

– Зачем вам это, Смертный Меч?

– Затем, что ты только сбиваешь всех с толку, вот зачем! Блик рассказывает историю – так пусть теперь даст слово тому злу, что преследует наших героев.

– Думаю, он уже только что это сделал, – заметил старик, попыхивая трубкой.

– Рыцари привержены чести и своей цели, и это одно и то же, – заявил Тульгорд Виз. – Паломники же ищут спасения. Так кто еще путешествует с этими достойными? Несомненно, некто подобный дьяволу. Говори же, поэт, ибо от этого зависит твоя жизнь!

– Я колеблюсь, добрый рыцарь.

– Что?

– Без Певунов надлежащего голосования не получится. Судя же по их дружному храпу, можно предположить, что в данный момент они пребывают в полностью бесчувственном состоянии. Госпожа Лоскуток, ваша жажда узнать, что дальше, превосходит любое терпение?

Она с некоторым лукавством взглянула на меня:

– Ты обещаешь мне искупление, поэт?

– Обещаю.

Внезапно в глазах ее мелькнуло сомнение, возможно, даже страх.

– Обещаешь? – снова спросила она, на этот раз шепотом.

Я великодушно кивнул.

– По-моему, вполне справедливо, – промолвил Апто, с серьезным видом глядя на меня, – если твоя судьба, Блик, будет зависеть исключительно от суждения Пурси Лоскуток. Если ты сумеешь даровать искупление женщине из ее истории, твоя жизнь спасена. Если же это тебе не удастся – ты ею поплатишься. Судя по кивкам, которые я вижу, моя идея воспринята одобрительно. И не пытайся кого-то обмануть, чтобы спасти себя. Предлагаю следующее: если Пурси в любой момент решит, что ты попросту… скажем так, разбавляешь водой свое повествование, то один из рыцарей или же оба сразу взмахнут мечами…