Стивен Эриксон – След крови (страница 53)

– Да, мой повелитель!

Повелитель Клыкозуб взмахнул кулаком:

– Это поединок убийц, друг мой, и я намерен победить, ибо иначе мне самому придется умереть!

Найдя кувшин, содержимое которого пахло чем-то похожим на спиртное, Эмансипор сделал глоток, потом еще один. Сладкая приторная жидкость обожгла горло, нос заложило, из глаз обильно потекли слезы. Крякнув, он хлебнул еще.

– Власть, лишенная утонченности, – сказал Бошелен, выстраивая в ряд полдюжины деревянных мисок разной величины, – выдает недостаток интеллекта. Как вы считаете, Риз, можно ли утверждать, что нашему гостеприимному хозяину недостает определенных нюансов, что подрывает саму идею тирании? Завеса тайны полностью отсутствует. Никакой ловкости рук. Замысловатые речи и невысказанные угрозы тоже, если честно, остаются неизведанными областями разума здешнего повелителя. Признаюсь, все это весьма меня разочаровывает.

– Что ж, хозяин, все-таки это захолустные владения.

– В этой муке полно каменной крошки, – заметил Бошелен. – Жернова нуждаются в замене. Боюсь, я не обратил внимания на состояние зубов повелителя и его слуг, но, полагаю, они стерты, поломаны и дырявы. Воистину захолустье, любезный Риз, как вы и сказали. – Отряхнув руки, он подошел к Эмансипору и мягко забрал у него кувшин. – Экстракт ванили, Риз, довольно дорог. Похоже, вы уже пропили свое месячное жалованье. Хорошо, что повара больше нет в живых и он не может увидеть подобного кощунства.

– Хозяин, у меня внутри все горит.

– Вполне могу представить. Жить будете?

– Нет.

– Ваш пессимизм утратил былое очарование, Риз.

– Возможно, все эти яды повредили мой разум. Куда бы я ни взглянул, даже в мыслях вижу лишь гибель и разрушения, зло и обман. Тени в каждом углу и сплошные тучи над головой. Я столь долго не ведал удачи, что не узнаю ее в лицо, даже если она меня поцелует.

Он принялся за поиски другого кувшина, чтобы хоть чем-то погасить пожар у себя в потрохах.

– Любите печенье, Риз?

– Зависит, хозяин.

– От чего?

– Естественно, от того, что я курил.

– Советую вам ограничиться простым ржаволистом.

– Вы не хотите, чтобы я ел ваше печенье, хозяин? Мне показалось, вы говорили, что не собираетесь его отравить.

– Ах, Риз, – вздохнул Бошелен, – может, мне просто хочется поделиться своей выпечкой с нашими гостеприимными хозяевами. В конце концов, это самое меньшее, чем мы можем им отплатить.

– Хозяин, но они пытались нас убить.

– Вряд ли стоит называть столь грубые попытки покушением на убийство, – усмехнулся Бошелен. – Скажите, вы знаете, как делается глазурь?

Эмансипор поскреб щетину и пожал плечами:

– Я много раз видел, как этим занималась жена, так что – да, пожалуй.

– Ваша жена пекла?

– Нет, просто делала глазурь. В большой миске, а потом сама всю ее съедала, обычно за одну ночь. Раз в месяц. Кто может понять, что творится в голове у женщины, хозяин? Даже если она твоя собственная жена.

– Определенно не каждый мужчина. Даже если он ее законный муж.

– Это точно, хозяин, – кивнул Эмансипор. – Впрочем, сомневаюсь, что большинство женщин способны понять даже друг друга. В этом смысле они похожи на кошек. Или на акул. Или на тех речных рыб с острыми зубами. Или на крокодилов, или на змей в яме. Или на ос…

– Вот что Риз, займитесь, пожалуйста, глазурью, ладно? Корбал Брош очень ее любит.

– Сладкоежка, значит?

– Пожалуй, – снисходительно пробормотал Бошелен. – Мой товарищ совсем как ребенок.

Эмансипор представил себе широкое круглое лицо Корбала, его пухлые губы, бледную кожу и маленькие глазки, а потом подумал о детях, воображая, как малыш Корбал Брош бегает в стайке сорванцов, с белозубой улыбкой и копной волос на теперь лысой голове, и вздрогнул.

«Дурачье, – подумал он. – Следовало догадаться. Хватило бы одного взгляда. От таких нужно избавляться – головой в ведро, или оставить в снегу на ночь, или случайно положить вместе с едой для собак, – не важно как, просто избавляться, и, если мир содрогнется от подобного преступления, можно не переживать, ибо на самом деле это лишь вздох облегчения… Ну да, мальчишка бегает со своей компанией, и компания эта становится все меньше, а побледневшие родители гадают, куда пропадают их дети, и тут появляется юный Корбал Брош с пустым лицом и еще более пустыми глазами… Следовало догадаться. Таких ни жрецам не исцелить, ни мудрецам не переучить, и даже в тюрьмах им не рады. Только и остается, что сунуть в мешок с салом и сырым мясом да и швырнуть голодным псам. Но кого я пытаюсь одурачить? Такие ребятишки, как Корбал, никогда не умирают. Умирают лишь хорошие дети, и за одно это уже мир заслужил любых проклятий, которые только способна произнести честная душа».

– Хозяин?

– Да, Риз?

– Вы уже закончили с той ванилью?

– Верно, – кивнул Шпильгит. – Две лопаты.

Могильщик отвел мутный взгляд от груды одежды умерших, из которой он сшил себе матрас и подушку.

– Это моя работа, – ответил он, беря глиняный кувшин похожей на высохший корень рукой с волосатыми пальцами и неся его к кровати.

– У тебя, кажись, все в полном порядке, – сказал Шпильгит. – Зато меня временно выгнали из «Королевской пяты», а чтобы не замерзнуть, приходится работать. В смысле, физически.

– А две-то зачем? Ты что, собрался держать в каждой руке по лопате?

– Тебе не кажется, что это довольно глупо?

– Верно. Тогда зачем тебе вторая лопата? В качестве налога? Обложил налогом одну и требуешь в уплату вторую?

– Похоже, ты чересчур много выпил.

– Будь я слишком пьян, то, может, и нашел бы хоть каплю смысла в твоих словах. Так что тебе не повезло.

– Налогообложение так не работает.

– Ошибаешься, приятель. – Могильщик отхлебнул из кувшина. – Еще как работает.

– Ладно-ладно. Оставь одну лопату себе, а сборщик налогов возьмет вторую и проложит тебе хорошую ровную дорогу.

– Вот как? Тогда почему я сам гну спину, прокладывая эту дорогу и используя собственную лопату, пока ты сидишь и ничего не делаешь, но у тебя в кармане ключ к гигантскому хранилищу со множеством лопат? Объясни еще раз, какой от тебя вообще толк?

– Смешно, – сказал Шпильгит. – Просто у всех людей разные способности. Ты строишь дороги или в данном случае копаешь могилы, а я собираю налоги или в данном случае… гм… копаю могилы.

– Вот именно, так что забирай одну лопату и проваливай.

– Но мне нужны две лопаты.

– Сборщик налогов всегда остается сборщиком налогов.

– Слушай, ты, пьяный придурок! Дай мне лопаты!

– Да нет у меня двух. Только одна.

Шпильгит схватился за голову:

– Почему ты сразу не сказал?

Могильщик снова наклонил кувшин, глотнул и утер рот.

– Сказал только что.

– Где она?

– Кто?

– Твоя лопата.

– Ты заберешь мою лопату, и я останусь без работы, то есть ничего не заработаю, а ты не сможешь обложить налогом того, кто ничего не зарабатывает, так что от тебя никакого толку. Но ты и так знаешь, что от тебя никакого толку, и именно потому хочешь заняться рытьем могил, чтобы у тебя была настоящая работа. Только мне-то что делать?

– Так ты одолжишь мне лопату?

– Ага, теперь, значит, «одолжишь»? Придется заплатить, уважаемый.