Стивен Эриксон – След крови (страница 39)
– Послушай, Хордило… – начал Шпильгит.
– Хорошо, – поспешно ответил Хордило тот, – можешь забрать слугу, пока он совсем не заледенел.
Бошелен повернулся к своему слуге:
– Ступайте, Риз. Вечером мы вас позовем.
Стинк мрачно усмехнулся.
– Ладно, хозяин. – Риз взглянул на Страхотопа, затем на Хордило. – Так сколько, говоришь, таких созданий у вашего повелителя?
– Еще два, – ответил Хордило. – Это был Страхотоп. Другие – Брюходер и Костолом.
Риз закашлялся, поперхнувшись дымом.
– Боги, ваш повелитель сам их так назвал?
– Повелитель Клыкозуб Коготь Терзающий – великий чародей, – сказал Хордило.
– Прошу прощения, повелитель… кто?
– Идите, Риз, – приказал Бошелен. – Местные имена собственные можно обсудить и попозже.
– Имена собственные, хозяин? Гм… естественно, почему бы и нет? Ладно, Шлюпгит…
– Шпильгит.
– Виноват… Шпильгит, ведите же меня в эту благословенную гостиницу.
Хордило посмотрел им вслед, с искренним восхищением задержав взгляд на покачивающемся задике Фелитты, после чего вновь повернулся к двоим чужакам и поднял меч:
– Мне он понадобится, господа? Или пойдете мирно?
– Мы великие сторонники мира, – сказал Бошелен. – Прошу вас, уберите свой меч, сударь. Уверяю вас, мы с нетерпением ждем встречи с вашим повелителем.
Хордило поколебался, но, поняв, что больше не чувствует собственных пальцев, убрал меч обратно в ножны.
– Ладно. Следуйте за мной, и побыстрее.
Писарь Грошемил смотрел, как корчится в оковах Теплец Скромник. В камере воняло человеческими испражнениями, и Грошемилу приходилось зажимать нос надушенным платком. Но по крайней мере, здесь было тепло: огромная жаровня на треноге шипела, трещала и разбрасывала искры каждый раз, когда его повелитель решал, что пора подогреть железное клеймо.
Теплец Скромник, чье свисающее с цепей несчастное изломанное тело сотрясали судороги от рыданий, представлял собой жалкое зрелище. Именно этим закончились в итоге споры двух братьев, так и оставшиеся неразрешенными. Непонимание росло, каждый окапывался на своих позициях, дискуссии за столом во время завтрака сменялись зловещим молчанием, и вскоре один из них, одурманенный зельем, очнулся в оковах в камере пыток. Грошемил радовался, что был единственным ребенком в семье, и хотя он сам тоже несколько раз оказывался в оковах, но лишь в наказание от отца за то, что болтался по улице после захода солнца или ленился учиться писать и считать. Так или иначе, будь у него брат, он никогда не воспользовался бы железным клеймом для бхедеринов, которое могло бы за один прием заклеймить пятилетнего ребенка с ног до головы. Наверняка хватило бы пробойника для ушей, вроде того, который применяли пастухи для коз и овец.
На лице несчастного Теплеца уже начал проступать след от клейма, поперек носа и обеих щек. А потом Клыкозуб приложил клеймо под углом, прижигая сперва одно ухо, затем другое. Жуткая красная полоса разделила когда-то красивую физиономию Теплеца на две половины, верхнюю и нижнюю.
«А ведь родные братья…»
Что-то напевая себе под нос, Клыкозуб помешал угли.
– Эффект снижается, когда поверх старого рубца образуется новый, – сказал он, поднимая обеими руками клеймо и хмуро глядя на приставшие к нему клочки плоти. – Эй, писарь! Пробуди мое воображение, будь ты проклят!
– Может, вернуться к чему-нибудь более деликатному, мой повелитель?
Клыкозуб бросил на него взгляд:
– Деликатному?
– Изысканному, мой повелитель. Точному и аккуратному, но мучительно болезненному?
– Гм… мне нравится эта мысль. Продолжай!
– Ногти…
– Уже было. Ты что, слепой?
– Они снова отрастают, мой повелитель. Нежные и розовые.
– Так… что еще можешь предложить?
– Сдирать кожу полосами?
– Да от его кожи уже осталось одно лишь название, писарь. Нет, это бессмысленно.
Теплец перестал рыдать и поднял голову:
– Умоляю тебя, брат! Я не могу больше! Мой разум сломлен, тело разрушено. Мое будущее состоит из ужасной боли и страданий, а прошлое – из воспоминаний о них. Мое настоящее – это бесконечный мучительный вой. Я не могу спать, не могу дать отдых конечностям – видишь, как трясется моя голова, когда я пытаюсь ее поднять? Умоляю тебя, Простец…
– Это больше не мое имя! – завопил Клыкозуб, засовывая клеймо в угли. – Я тебе выжгу за это язык!
– Мой повелитель, – сказал Грошемил, – согласно вашим же собственным правилам, он должен иметь возможность говорить, видеть, а также слышать.
– Вот как? Что ж, я ведь могу и передумать. Разве я не властелин этой крепости? Разве я не повелеваю жизнью и смертью тысяч людей?
«Скорее сотен, но к чему придираться?»
– Воистину так, мой повелитель. Мир дрожит у ваших ног. Небо рыдает, ветер воет, море беснуется, а сама земля стонет под нами.
Клыкозуб развернулся к Грошемилу:
– Неплохо, писарь. Очень даже неплохо. Запиши это!
– Сию минуту, мой повелитель.
Грошемил взял свою табличку и писчую палочку, но жар расплавил воск, и буквы вовсю расплывались. Однако он счел за благо не говорить об этом хозяину. В конце концов, в этой цитадели имелись еще одни оковы, и висевший в них узник был еще ближе к смерти, чем несчастный Теплец Скромник. Быстро взглянув в ту сторону, писарь не заметил никакого движения.
Некоторые из прибывших чужаков оказывались чересчур несносными, чтобы просто их повесить. В свое время повелитель Клыкозуб с нескрываемым удовольствием переходил от одного пленника к другому, наслаждаясь отвратительной вонью горящей плоти и доносившимися с обеих сторон камеры криками, а также тем, как разбрызгивались разные жидкости, засыхая на каменных стенах бурыми пятнами. Но долго так длиться не могло. Сверхъестественная воля к жизни, пылавшая в душе Теплеца, явно была несравнима с той, которой обладали другие жертвы крепости.
– Готово, мой повелитель.
– Каждое слово записал?
– Точно так, мой повелитель.
– Очень хорошо. Теперь пиши, во всех подробностях. «Дорогой брат, твоя жизнь в моих руках. Я могу убить тебя в любой момент. Я могу заставить тебя кричать и корчиться от боли. Я могу тебя изувечить…» Нет, погоди. Вычеркни последнюю фразу, писарь. «Корчиться от боли». Да. «От мучительной боли. Корчиться от мучительной боли». Нет! Не так. Подскажи мне что-нибудь, писарь? Да что такое с тобой?
Грошемил лихорадочно размышлял.
– Вы прекрасно выразились, мой повелитель…
– Нет! Нужно добавить жару! Сжечь, разорвать, зарезать, посадить на кол, отпинать, отхлестать… Отхлестать? Да, вот именно: отхлестать! – Клыкозуб подошел к брату и начал хлестать его по лицу. Голова несчастного болталась из стороны в сторону, с немногих оставшихся на ней волос брызгал пот. Клыкозуб пнул Теплеца сперва по левой голени, а затем по правой. Тяжело дыша, он отступил на шаг и снова повернулся к Грошемилу. – Видел?
– Видел, мой повелитель.
– Опиши сие! Во всех подробностях!
Грошемил снова начал царапать по табличке.
– И особо отметь мою торжествующую позу! Видишь, как она буквально источает власть? Ноги широко расставлены, как если бы я был готов прыгнуть в любую сторону. Руки вытянуты, но кисти свободно свисают, словно… словно орудие смерти, каковым они и являются. Орудие смерти, понял, писарь? Отлично. А теперь посмотри на меня – я весь в крови. Мне нужно переодеться… погоди, ты никак продолжаешь все записывать? Это к делу не относится, клятый придурок. В смысле, насчет одежды. Скажи, ты постирал и высушил мою другую черную мантию?
– Конечно, мой повелитель. А также другой ваш черный жилет, другую вашу черную рубашку и другие ваши черные лосины.
– Отлично. А теперь приберись здесь. Увидимся в Большом зале.
Грошемил поклонился:
– Хорошо, мой повелитель.
После того как Клыкозуб вышел, Грошемил какое-то время печально разглядывал табличку: золотистую поверхность расплавленного воска пятнали хлопья пепла.