Стивен Эриксон – Полночный прилив (страница 87)

Кубышка облизала пальцы.

Хорошо, что дерево еще голодное.

Плохие под землей начали охоту, убивая всех слабых. Скоро останется всего горстка – но самых худших. И тогда они выйдут.

Этой ночью ей пришлось долго искать жертву на улице – кого-нибудь с дурными мыслями, кого-нибудь, кто оказался не там, где надо. Становится труднее, поняла Кубышка. Она прислонилась к стволу спиной и провела грязными пальцами по сальным волосам, размышляя о том, куда подевались преступники и шпионы.

Ее друг, погребенный под самым старым деревом, сказал ей, что попал в ловушку. Он не может двинуться дальше, даже с ее помощью. И хотя спасение близко, нет уверенности, что оно подоспеет вовремя.

Кубышка подумала про этого человека, Тегола, который приходил прошлой ночью поговорить. Он вроде бы хороший. Может, он знает, что делать… Кубышка повернулась на корне и уставилась на квадратную башню. Да, может, он знает, что делать теперь, когда башня умерла.

Глава одиннадцатая

Блеклые паруса на горизонте, и все труднее разобрать ужасные письмена, начертанные на крепком холсте. Я знаю: эти слова принадлежат мне, они принадлежат мне, эти следы оставлены зверем с моим обликом, тогда, прежде, и сейчас, и в любой момент эти далекие паруса уносит бессмысленный ветер, который даже сейчас окружает мое каменное сердце, и едкие слезы, которых я не лил, щиплют мне глаза. Блеклые паруса словно над краем мира, и я потерян и не в силах понять, приближаются они или удаляются. Приближаются или удаляются незваные времена под раздутыми парусами, и далекие крики все труднее разобрать.

Тянет к берегу, как будто в куче неписаных правд душе смертного можно отыскать понимание того, что значит стоять на краю земли и глядеть в бездонную неизвестность, в море. Податливый песок и камешки под ногами вселяют неуверенность, наскрипывают обещание распада и разложения всего, что казалось незыблемым.

В мире собраны все простые символы, отражающие состояние человеческого духа, а в диалоге есть все значения и оттенки, легионами встающие перед глазами. Наблюдателю остается их принять или отвергнуть.

Удинаас сидел на полупогребенном в песке стволе дерева, и прибой цеплялся за его мокасины. Он видел море таким, как оно есть, – растворенная память прошлого, свидетельство настоящего и благодатная почва будущего, лик самого времени. Он видел, как приливы с неизменным шепотом текут, словно кровь холодной луны, и отбивают время – измеренное, а значит, измеримое. Не надейся унять приливы.

Чуть ли не каждый год раба-летерийца, зашедшего по грудь в воду, чтобы забросить сети, хватал глубинный поток и уносил в море. Некоторых волны потом приносили назад – безжизненных, распухших и объеденных крабами. Иногда прилив выбрасывал на берег трупы – жертв неизвестных катастроф, обломки кораблей. От жизни – к смерти; необъятная пустыня водных просторов приносила ту же весть снова и снова.

Изможденный, Удинаас сидел, не сводя глаз с бурунов на рифах, с белой полосы, пляшущей в ритме биения сердца, и повсюду виднелись наплывающие волны смысла. В тяжелом сером небе. В пронзительных криках чаек. В туманном дожде под стонущим ветром. Песок струйками вытекал из-под его мокасин. Начало и конец, край известного мира.

Она убежала из Дома Мертвых. Девушка, к ногам которой он бросил свое сердце. Надеялся, что она хотя бы посмотрит… Странник побери, да пусть хоть схватит и сожрет, как оскалившийся зверь. Что угодно, только… не убегать.

В Доме Мертвых он упал без сознания – есть ли тут смысл? Его, видимо, отнесли в большой дом Сэнгаров, на место. Потом он проснулся – через какое время, неизвестно; спросить было некого. В доме не было ни единого раба. Еду не готовили – ни тарелок, ни других признаков того, что вообще кто-то ел. В очаге под белым пеплом теплились несколько угольков. Снаружи, за тихим ветром и каплями дождя, царила тишина.

С затуманенной головой, медленно и неуклюже Удинаас разжег огонь. Нашел дождевик и вышел из дома. Никого не увидев, он направился к берегу – смотреть на пустое полное море и пустое полное небо. Измученный тишиной и ревом ветра, криками чаек и плевками дождя. Один на берегу посреди шумного буйства.

Мертвый воин, который остался жить.

И летерийская жрица, которая сбежала, когда у нее просили помощи и утешения для соплеменника-летерийца.

Удинаас подозревал, что все эдур собрались в цитадели колдуна-короля. Упрямцы сошлись в жестокой битве; и, словно остров, вокруг которого ревут бури, восстал из Дома Мертвых Рулад Сэнгар. Укрытый золотом, одетый в воск – ему даже ходить невозможно с таким весом, если только монеты не сняли. Если не уничтожили искусное творение Удинааса…

Это будет больно. Мучительно больно, но необходимо, причем без отлагательств. До того, как монеты прирастут к плоти и коже.

Рулад – не труп; он не немертвый – немертвые не кричат. Он снова живой. Его нервы не спят, мозг кипит, запертый в золотую темницу.

Как и я когда-то. Как заперт каждый летериец. Да, в него вдохнули жизнь, он воплощенная поэзия, однако его слова для летерийцев, а не для эдур.

Только один смысл выпадал из ужасных событий, только одно не давало успокоиться. Удинаас не сомневался: Рулад сойдет с ума. Умереть и вернуться в тело, которое больше тебе не принадлежит, которое принадлежит лесу, листьям и могильной земле… Что это за путешествие? Кто открыл проход и зачем?

А все меч. Несомненно. Меч, который не отпускает его рук. Потому что с Руладом Сэнгаром ничего не закончилось. Смерть ни при чем. История не завершилась.

Дар, похоже, предназначался Ханнану Мосагу. Но кем?

Ханнан Мосаг не получит его. Меч выбрал Рулада. И теперь угрожающе навис над колдуном-королем.

Это разорвет союз племен. Сметет Ханнана Мосага и его к’риснан. Если, конечно, Рулад Сэнгар не подчинится власти колдуна-короля.

Было бы проще, окажись на его месте Фир или Трулл. Наверное, даже Бинадас. Однако меч выбрал Рулада, страстно желающего войны юношу с тайными мечтами и бунтарской душой.

Я смог вернуть его, унять крики. Предоставил отсрочку от сумасшествия. За это время он может собраться и все вспомнить.

Удинаас подумал, что, возможно, совершил ошибку. Возможно, было бы милосерднее не мешать безумию.

А теперь я буду у него рабом.

Вокруг лодыжек закружилась пена. Начинался прилив.

– Как будто в деревне призраков, – проворчал Бурук Бледный, мыском сапога подвигая полено ближе к огню и морщась от плотного дыма.

Сэрен Педак посмотрела на него, пожала плечами и потянулась к закопченному чайнику, стоящему на плоском камне у костра. Сквозь кожаную перчатку она чувствовала жар ручки, наполняя чашку. Чай крепко настоялся, но она сделала большой глоток горькой жидкости. Лишь бы теплый.

– И сколько еще это будет продолжаться?

– Уймись, Бурук, – посоветовала Сэрен. – Принятое решение вряд ли будет удовлетворительным – если вообще тут можно принять решение. Мы видели собственными глазами. Мертвый человек поднялся, но поднялся слишком поздно.

– Ханнану Мосагу нужно просто отрубить парню голову – и порядок.

Она не ответила. В каком-то смысле Бурук был прав. Они сами видели, как два брата Сэнгара вывели из дверей младшего – фигуру из воска и золота, бывшую прежде Руладом. Красные рубцы на месте глаз; голова поднимается к серому небу – и откидывается назад. Заплетенные в косы волосы, залитые воском, свисают, как лохмотья изодранного паруса. И течет слюна из распахнутого рта, пока Рулада ведут к цитадели.

Эдур собрались на мосту. На дальнем берегу, со стороны деревни, вдалеке от домов благородных семей у цитадели. Сотни эдур, и еще больше рабов-летерийцев, молчаливые, оцепеневшие, охваченные ужасом. Потом большинство эдур пошли к цитадели. Рабы словно растворились.

Сэрен заподозрила, что Пернатая Ведьма бросает плитки – но не в большом сарае, как в прошлый раз. По крайней мере, когда Сэрен зашла проверить, там никого не оказалось.

Время остановилось. Лагерь Бурука с забившимися в палатки нереками как будто стоял на туманном острове, окруженный неизвестностью.

Халл куда-то пропал. В лесу скрывались руины, и Сэрен слышала о странных артефактах, полустертых с лица земли, далеко на северо-востоке. Древний лес давал богатую пищу истории. Разрушение и распад завершали каждый цикл, и истощенный мир получал множество деталей, чтобы строить новое целое.