Стивен Эриксон – Полночный прилив (страница 140)
– Ты все еще не понял? Чем больше страданий ты причиняешь остальным, бог, тем больше страдаешь сам. Ты сам кузнец собственного несчастья, и любое сострадание, которое могло бы тебе причитаться, этим обесценивается.
– Я сказал – уходи, Вифал. Построй себе гнездо. Мэйп уже заждалась.
Они оказались на продуваемой всеми ветрами лужайке; справа грохотал прибой, а впереди простиралась дельта широкой реки. На противоположном берегу высились городские стены.
Сэрен Педак вглядывалась в очертания зданий, в высокие, словно наклонившиеся к морю башни.
– Старый Каттер, – наконец заключила она. – Мы в тридцати лигах к югу от Трейта. Как такое вообще может быть?
– Путь, – пробормотал Корло, медленно оседая на землю. – Распадающийся, отравленный – но все же Путь.
Аквитор спустилась к берегу. Высоко над головой палило солнце.
Стальные Прутья следовал за ней, держа в руке ржавое кольцо, в котором сейчас заключалась душа женщины тисте анди.
Сэрен вошла в воду, пенящиеся волны лупили ей по ногам.
Поклявшийся швырнул комок поверх ее головы, впереди слабо плеснуло.
По колено, затем по пояс.
По грудь. Накатившая волна оторвала ее от дна, перевернула и отбросила к берегу. Побарахтавшись, она снова поднялась и пошла вперед. Холодная соленая вода дошла до лица. Яркая, сверкающая на солнце, мутноватая от речного ила вода. Застилающая глаза. Кусающая запекшиеся ранки, жалящая потрескавшиеся губы, заполняющая рот и упрашивающая глотнуть взахлеб.
Чьи-то руки ухватили ее, потащили назад. Она отбивалась, но вырваться не могла.
Холодный ветер дул ей в лицо, глаза моргали от яркого света. Кашляя, заливаясь слезами, Сэрен пыталась вырваться, однако безжалостные руки вытащили ее на берег, бросили на песок. Она снова попыталась освободиться, но руки обвились вокруг, прижав ее собственные, и голос прямо над ухом выдохнул:
– Знаю, подружка. Знаю, что ты чувствуешь. Но это тоже не выход.
Она уже не боролась, просто громко и беспомощно всхлипывала.
Он продолжал ее обнимать.
– Помоги ей, Корло.
– Проклятье, я сам-то едва живой…
– Давай. И спать. Пусть она уснет…
Множество слоев давит сверху на окаменевшие останки, плотная, такая плотная кожа, вся в следах бесчисленных маленьких смертей. Жизнь была голосом – не словами, просто звуком, движением. Все остальное оставалось неподвижным, беззвучным. Когда угаснет последний отголосок, наступит забвение.
Одной смерти действительно достаточно. В конце концов, это чужой мир. Путь назад запечатан, унесен прочь. Ее муж – если он еще жив – давно перестал оплакивать утрату. Ее дочь, наверное, сама уже мать или бабушка. Ее выкормили кровью дракона, как Аномандера. Где-то там она еще жива, и в ее жизни нет места печали.
Важно думать именно так. Единственное оружие против безумия.
У смерти только один дар.
Что-то ее не пускало.
Что-то, имеющее голос.
Останки внезапно пришли в движение, медленное, скребущее. Осколки столь мелкие, что их не рассмотреть, стали собираться вместе. Словно вспомнив, частью чего они прежде были. В морской воде, в иле нашлось все необходимое. Для плоти, костей, крови. Отголоски возрождались, обретали прежнюю форму. Она в ужасе наблюдала за этим.
За тем, как тело – такое знакомое, такое чужое – пробирается вверх сквозь слои отложений. Слои становились все тоньше и наконец взорвались, выбросив султан, который тут же унесло течением. Тело, руками вперед, вышло наружу.
Она ждала рядом, испытывая желание приблизиться, воссоединиться, хотя понимала, что еще рано.
Тело, которое ей пришлось покинуть столько лет назад.
Тело ползло, не разбирая дороги, по дну моря. Создания с плавниками стремительно появлялись рядом и вновь скрывались из виду, поднятая со дна муть их привлекала, неуклюжая фигура отпугивала. Другие создания, многоногие, торопливо отползали прочь.
Совсем рядом над головой засверкало солнце. Руки разрывают поверхность, под ногами – плотный песок, склон уходит вверх.
Лицо – в воздухе.
Она рванулась вперед, к телу, пронеслась огнем сквозь мускулы и кости.
Чувства. Холод, ветер, запах соли и разлагающихся водорослей.
О возвращении возвестил не смех, а вопли.
Когда разнеслась весть о смерти императора, все собрались вокруг тела. Город взят, но Рулад Сэнгар убит. Шея переломлена, словно веточка. Тело лежало там же, где рухнуло, а рядом нес охрану Удинаас, жуткий страж, обращавший внимание лишь на одетый в золото труп.
Ханнан Мосаг. Майен, за ней хвостиком Пернатая Ведьма. Мидик Бун, теперь – окропленный, истинный воин. Сотни воинов эдур, покрытых кровью во время битвы – и во время бойни. Молчаливые, бледные горожане, истерзанные повисшим в дымном воздухе ожиданием худшего.
Все они стали свидетелями того, как тело начали сотрясать конвульсии, как изо рта вырвался пронзительный крик. Страшней всего было, когда Рулад уже начал подниматься на ноги, а голова на сломанной шее еще раскачивалась под немыслимым углом. Затем позвонки срослись, голова выпрямилась, в глазах под тяжелыми веками вспыхнул огонь.
Снова вопли – на этот раз от летерийцев. Некоторые бросились врассыпную.
Рулад перестал взвизгивать, просто стоял и трясся, меч дрожал у него в руках.
Удинаас заговорил:
– Император, Трейт – у ваших ног.
Рулад содрогнулся и, кажется, впервые увидел окружающих:
– Ханнан Мосаг, организуй гарнизон. Остальная армия встанет лагерем у стен города. Передай своим к’риснанам на баркасах, пусть отправляются в Старый Каттер.
Колдун-король шагнул к нему и негромко произнес:
– Значит, это правда. Вы не можете умереть.
Рулада передернуло.
– Я умираю, Ханнан Мосаг. Все, что я умею – это умирать. А сейчас оставь меня. Удинаас?
– Да, император.
– Мне нужно… найти… я…
– Ваш шатер ожидает вас и Майен, – ответил раб.
– Хорошо.
– Император, я возглавлю ваш эскорт, – объявил Мидик Бун.
Рулад в замешательстве осматривал собственное тело, покрытые засохшей кровью монеты, грязные меха.
– Да, брат Мидик. Эскорт.
– И мы найдем его… того, кто это сделал, государь… с вами.
Глаза Рулада вспыхнули.
– Он непобедим. Мы рядом с ним ничто. Однако он лжет…