Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 61)

Несчастье не щадит никого. Судьба надменно заходит в пустые комнаты, как к себе домой. Дети умирают. А рыдания матерей становятся пустым звуком. Все отворачиваются, глядя в землю или в некую точку на горизонте, будто там происходит что-то важное.

Ферен помнила, как изменилось выражение лица Ринта, ее любимого брата, когда он все понял. Она помнила, как тихо и деловито трудились старухи, не встречаясь с ней взглядами. Она помнила, какую ярость вызывали у нее самой смех малышей поблизости, а затем чье-то рявканье, заставлявшее их замолчать. Смерть вовсе не была чем-то редким и исключительным. Она всегда держалась рядом, холодная, словно тень. Жестокая правда заключается в том, что мир обрушивает на наши души удар за ударом, пока не ломаются кости и не разрываются сердца.

С тех пор Ферен постоянно пыталась отползти прочь. Прошли годы, но хотя она с тех пор постарела, однако чувствовала себя всего лишь на день старше. Нанесенная горем рана оставалась по-прежнему свежей, и в ушах продолжало звучать эхо бесчувственного смеха.

Пока они ехали через Баретскую пустошь, Ферен каждую ночь пускала к себе в постель молоденького парнишку, внебрачного сына Драконуса, убеждая себя, что делает это лишь по просьбе повелителя. Но днем ей становилось все сложнее смотреть в глаза брату. Аратан изливал в нее свое семя дважды и трижды за ночь, и Ферен никак не пыталась предотвратить возможные последствия, так же как и в ту ночь, когда спала с Гриззином Фарлом, но тогда она, по крайней мере, могла оправдаться тем, что была слишком пьяна. Ее охватило некое упрямство, готовность встретить свою судьбу, чем бы это ни закончилось.

Собственное будущее нисколько ее не пугало. Погрязнув в обстоятельствах, которые сама же и создала, Ферен пребывала в иллюзорном убеждении, будто они полностью ей подвластны. Но теперь ей хотелось обладать тем, что принадлежало другим, – она претендовала на чужие жизни, на долгие годы, что ждали их впереди. Как известно, матери, однажды потерявшие дитя, порой становятся чересчур заботливыми, что вполне могло случиться и с Ферен, и тогда малыш наверняка страдал бы от чрезмерной опеки. Аратан мог стать отцом ее внебрачного ребенка, оказавшись своего рода отражением собственного отца, и взгляд, который они увидят в этом зеркале, будет холоден и суров. А брат Ферен, вновь обезоруженный, сбежит, чтобы не выступать в роли любящего дядюшки, не желая опять испытать боль невыносимой утраты.

Если бы ее сын не умер, он был бы сейчас ровесником Аратана, этого парнишки, придавленного тяжестью мира, как и все юнцы. Аратан не был ее ребенком, но вполне мог подарить ей ребенка. Собственно, Ферен была в этом уверена. И брат чувствовал, что она мысленно заключила странную, жуткую сделку, предполагавшую смешение судеб, одна из которых была пуста, а другая быстро наполнялась. Ферен в этом нисколько не сомневалась.

Одно дело – использовать кого-то ради развлечения. И совсем другое – просто использовать. Ферен приобщала Аратана к искусству любви, нашептывая, как впоследствии будут благодарны ему другие женщины за все то, чему она сама научила его в постели. Но какое ей дело до его будущих любовниц? И где, интересно, он вообще найдет всех этих женщин, хилый мальчишка-ублюдок, которого вскоре должны бросить среди азатанаев? Разумеется, это не ее забота. Ферен часто напоминала себе об этом, но, увы, тщетно. Аратан должен был стать тем, кого она из него сделает, и дать ей того, кем сам никогда не смог бы стать, – сына. А потому, в темноте и любовном жаре, Ферен исступленно гладила парня по волосам и сжимала его пальцы, мягкие и с обгрызенными ногтями, в кулаки, которые затем обхватывала собственными пальцами и, ощущая тошноту от чувства вины, в мимолетном экстазе воображала, будто кулаки эти меньше, чем на самом деле, словно бы сила ее рук могла сдавить их до надлежащего размера.

Женщинам свойственно безрассудство. Раздвигая ноги, Ферен приглашала Аратана в себя, и приглашение это вело к капитуляции, вкус которой каждую ночь проникал в душу подобно наркотику. Брат Ферен все это видел и испытывал опасения, надо сказать, вполне оправданные, ибо неизвестно, чего можно ожидать от женщины, которая закусила удила.

Каждый день, пока они ехали по бесплодной пустыне, она тосковала о будущей ночи, о беспомощной страсти юноши, о содроганиях его тела, о сладостных волнах, которые, казалось, отбирали часть его жизни – столь много ее изливалось внутрь самой Ферен. И она намеревалась этой жизнью воспользоваться.

Дети умирают. Но ведь женщина может родить и других детей. Сыновья рождаются и иногда умирают, но их много. И даже мечты о будущем не окутаны тьмой.

Ринт молча ехал рядом с сестрой, глядя на простиравшуюся вокруг местность. Ему хотелось, чтобы перед ними из земли внезапно выросла неприступная каменная стена, не оставив путникам иного выбора, кроме как повернуть назад, в Куральд Галейн.

Он знал, что, когда Ферен забеременеет, она сбежит, будто пробирающийся темными закоулками вор, неся в утробе ценную добычу, а если кто-то вдруг окажется рядом, будет грозно шипеть на него, вытащив нож. Даже на собственного брата.

Ринт проклинал Драконуса, проклинал все их предприятие, чувствуя, как при виде юного Аратана, гордо ехавшего рядом с отцом, его охватывает невыносимая тоска. Он был лучшего мнения о своей сестре. Мир, сомкнувшийся вокруг их небольшого отряда, стал вдруг грязным и омерзительным.

День близился к концу, скакавшие впереди всадники отбрасывали длинные бесформенные тени. По обе стороны тянулась покрытая складками, будто сдвинутый с места ковер, равнина, иссеченная, словно ножами, многомесячными зимними ветрами. Безжизненная земля местами побелела от соли.

Вскоре после полудня они миновали какие-то руины. Камни фундамента из изъеденного гранита образовывали прямоугольник над широкой неглубокой впадиной. Размеры сооружения казались чрезмерными для азатанаев, и Ринт не увидел в грубо обработанном граните никаких признаков их легендарного искусства. Стены давно обрушились, осыпавшись по склону со стороны впадины и превратившись в груды камней по другую ее сторону. Ничто не свидетельствовало о том, что кто-то когда-нибудь обшаривал эти обломки. Кроме этого одинокого строения, Ринт не заметил никаких других признаков жилья: ни стен загонов для скота, ни ограждений, ни каких-либо следов вспаханной земли, и это удивило его, когда они проезжали мимо.

Лишь невежество превращало прошлое в пустоту. Глупцы строили мир из ничего: словно то была прихоть некоего бога, смелое заявление о бытии внутри Бездны. Все эти представления о сотворении мира служили лишь тщеславию тех, кто их придерживался: как будто все сущее создавалось исключительно для них, чтобы им было на что смотреть и чем восхищаться. Ринт в это не верил. Прошлое не имело начала. Что-то всегда существовало раньше, сколь далеко назад ни заглядывай. Только смертные, чья жизнь имела начало и, соответственно, должна была иметь конец, воображали, что все сущее следует их примеру, как будто послушно повинуясь их воле. На самом же деле оно существовало всегда, во множестве форм и разновидностей.

Ферен стала любовницей незаконнорожденного парнишки, который мог быть ровесником ее умершего сына. В голову Ринту приходили самые разные мысли. В тусклом, мертвенно-бледном свете обнажались неприятные тайны, покровы с которых оказывались сорванными. У прошлого было свое лицо, и именно это лицо пыталась вновь оживить сейчас его сестра. Аратан заслуживал лучшего, и вряд ли стоило удивляться простодушию этого парня, его наивности в подобного рода вопросах, ибо он был еще глуп в силу своего юного возраста. Мечты пылали в нем подобно пламени солнца, но, как бы высоко они его ни уносили, Аратана ждало неизбежное падение в бездну отчаяния. От прежней утонченности не осталось и следа: бездонная любовь к Ферен подавляла разум, угрожая вскоре смениться уязвленной ненавистью.

Таковы были опасения Ринта, который чувствовал себя абсолютно беспомощным. Повернувшись в седле, он взглянул назад, ища глазами Вилла и Галака, но вокруг тянулась лишь безлюдная равнина, исчезая на востоке во мраке. Даже в самом лучшем случае их разделяли день или два пути.

Где-то впереди находились первые поселения азатанаев. Ринт представил себе впечатляющие крепости, замки и дворцы. Сады, где из земли услужливо текла вверх вода. Следы огня от устроенных разбойниками-джелеками пожаров на стенах и вокруг прочных дверей. Слабый запах застарелого дыма в просторных залах, обставленных убогой мебелью, – острый и едкий, исходивший не от очагов, но от одежды и постельного белья. Места эти нельзя было назвать дружелюбными, и Ринт знал, что ему захочется как можно скорее их покинуть.

Что, помимо простого гостеприимства, побудило азатанаев пригласить повелителя Драконуса? Это оставалось загадкой. Гриззин Фарл относился к Драконусу как к старому приятелю, и их дружеское общение в ту пьяную ночь вовсе не было наигранным. Но насколько знал Ринт, повелитель всю жизнь провел в Куральде Галейне и отсутствовал дома лишь тогда, когда сражался на войне. Мало того, Защитник азатанаев никогда не бывал в королевстве тисте. Как же они в таком случае познакомились?