Стивен Эриксон – История свидетеля. Книга 1. Бог не желает (страница 19)

– А как именно душа расплачивается? – спросил Рэнт.

– Все вложенное тобою возвращается назад. Проживи жизнь, причиняя другим боль и страдания, – и в следующей жизни то же случится с тобой самим. От этого не убежать. Весы, измеряющие справедливость, не взялись из ниоткуда. Это лишь кривое отражение. – Дамиск ткнул себя в грудь. – Они тут. Справедливости в Диких землях не существует. Я всю жизнь искал ее там, но так и не нашел. Нет, справедливость обитает в каждой душе. Так что когда ты обманываешь кого-то и думаешь, что это сошло тебе с рук, то ошибаешься. Когда ты заставляешь кого-то страдать, не только прямо, но и косвенно, из-за собственного безразличия, то в книге, что у тебя внутри, появляется новая запись. Чаша весов опускается, и эти страдания непременно вернутся к тебе, вынудив твою душу познать ту боль, которую ты причинил другим. – Охотник пристально посмотрел на Рэнта и пожал плечами. – Твою мать изнасиловал Карса Орлонг, охваченный проклятием кровавого масла, и в результате родился ты. Оставленное кровавым маслом пятно наполовину свело ее с ума, и бедняжка так и не излечилась, но тем не менее мать сумела вырастить тебя, оберегая так долго, как только могла. Рэнт, она страдала, но не по твоей вине. Собственно, именно ты стал для нее благословением. И именно потому она прогнала тебя прочь – чтобы ее сыну ничто не угрожало.

Если произнесенное слово способно отпечататься на лице слушателя подобно ожогу, то именно это и случилось, когда охотник упомянул про благословение. Дамиск увидел, как расширились глаза Рэнта, как внезапное потрясение все глубже вонзало в его сердце свое жало, пока боль не сменилась теплом, будто в объятиях женщины. Перед ним был мальчишка, который не знал, что его кто-то любит, тем более собственная мать. Дамиск до этого беспокоился, что Рэнт не поспевает за ходом его мыслей, но теперь стало ясно, что он ошибался. Парень еще не успел повзрослеть, отчего казался медлительным неуклюжим дурачком, но на самом деле таковым не был.

Жизнь, лишенная любви, пробуждается медленно. Часто – вообще никогда не пробуждается.

– Дамиск?

– Что?

– Моя мать работала, обслуживая наших односельчан. В своей комнате. И они ей платили. Но потом она поработала со мной, в ту последнюю ночь. И я не смог ей заплатить. – Рэнт помедлил. – Вряд ли я для нее благословение.

Охотник уставился на собеседника.

– И после того, как это случилось, – спросил он, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, – она прогнала тебя из дома?

Рэнт кивнул.

– И пригрозила, что перережет себе горло, если ты останешься?

Парень снова кивнул.

Дамиску хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться. Он глубоко, прерывисто вздохнул, потом еще раз.

– Это все лихорадка кровавого масла. В том, что мама с тобой сделала, было повинно кровавое масло. Но потом, прогнав сына прочь, она повела себя как настоящая мать, которая тебя вырастила и любила. Два разных человека в одном теле, Рэнт.

– Мне никогда не нравилась та, которая с кровавым маслом. Она меня пугала.

– Она совершила с тобой в ту ночь нечто ужасное, Рэнт. Нечто такое, чего никогда не сделает ни один пребывающий в здравом уме родитель – или родительница. У большинства тех, кто поступает так со своими детьми, нет оправдания в виде кровавого масла. И пометки, выжженные в их книгах, обещают суровое возмездие. Лично я не испытываю жалости к таким людям. – Дамиск изо всех сил пытался сдержать дрожь в руках. – Проклятие кровавого масла – настоящее безумие. Твоя мать наверняка много лет боролась с этим желанием, но, когда ты перестал походить на ребенка, проиграла сражение. А потом, когда лихорадка прошла, чувство вины пожрало ее целиком. – Он помедлил, не желая говорить вслух то, о чем думал, но что Рэнту следовало понять. – Если она в самом деле лишила себя жизни, то ее вынудило к этому чувство вины, позора, ужаса и страха. А вовсе не ты. – Охотник пристально посмотрел на парнишку.

– Она била себя по лицу, – сказал Рэнт. – Так сильно, что я едва мог ее узнать.

– Возможно, в последнем приступе отчаяния мать не хотела, чтобы ты видел ее лицо, когда тебя начнут мучить воспоминания о той ночи. Смирись с этим, если можешь. То была не она, не твоя мама, но кто-то другой. Кто-то, кто совершил эту мерзость.

– То есть этот другой человек не благословил меня?

– Нет, Рэнт, он тебя проклял.

– Но моя настоящая мать любила меня и благословила.

– Да, как умела. Если можешь, прости свою мать, но никогда не прощай ту женщину, что под влиянием кровавого масла тебя изнасиловала.

Рэнт утер глаза.

– Я не знаю, как это сделать, Дамиск.

– Пожалуй, я тоже не знаю, – признался охотник.

– Дамиск?

– Да?

– Думаю, ты для того меня спас, чтобы все это рассказать. Но не ради меня самого, поскольку во мне нет ничего особенного. Мне кажется, ты это сделал, чтобы оставить пометку в своей душе, хорошую пометку. Потому что…

– Потому что в ней слишком много плохих? – Охотник потер руки и, кряхтя, с трудом поднялся на ноги. – Брось эти кости в огонь, ладно? Ночью будет ветрено. Нужно перебраться поглубже в лес.

Пока парень собирался, Дамиск взял лук и колчан, заставляя себя вернуться мыслями в настоящее.

«Пусть остальное подождет. И так уже слишком много для нас обоих. Что может один человек против безумия целого мира? Тем более что Рэнт еще, в сущности, ребенок.

Я говорил ему о справедливости, а он потом рассказал такое… Карса Орлонг, тебе за многое придется ответить. Когда твой отпрыск всерьез разгневается, когда он в полной мере осознает предательство – не женщины, которая ничего не могла поделать, но мужчины, который проклял ее кровавым маслом. Твое предательство, Карса…»

Дамиск потер лицо и еще раз глубоко вздохнул, оглядываясь вокруг. Прошедшие здесь карибу уничтожили все под ногами, полностью сожрав внизу ветки, отчего лес теперь выглядел иначе. Никаких видимых звериных троп не осталось, а эти места были ему незнакомы.

Иными словами, идти придется медленно. Дамиск продолжал стоять лицом к ожидавшему их крутому склону, пока Рэнт не закончил свои дела и не подошел к нему, и лишь тогда повернулся к полукровке.

– В следующей жизни моя душа восстанет из гниющих костей в самой унылой и черной долине, да там и останется. – Он поскреб в бороде. – Одна благословенная пометка? Что ж, неплохо для начала.

Найденный ими относительно целый каменный гребень находился в глубине суши. Озера видно не было, хотя Дамиск знал, что они идут параллельно его берегу, двигаясь на запад. Но даже эта каменная возвышенность была усеяна трещинами, неровностями и карстовыми воронками, в большинстве которых остались лишь черный ил да клочья вытоптанного бесчисленными копытами мха. Надеяться найти стоячую воду они могли, лишь миновав пересеченную карибу местность. Дамиск рассчитывал добраться туда прежде, чем станет слишком темно.

Только немногие сосны и черные ели были здесь достаточно высокими и толстыми, а их корни извивались по камням, будто веревки или щупальца, в поисках трещин и покатостей, и по мере того, как сгущался сумрак, идти становилось все опаснее. Прохладный воздух сменился холодным, но уже не по-зимнему жгучим – явный признак того, что в мир пришла весна.

Время надежд, новых амбиций, воодушевления и решимости. Время, когда вновь возвращаются былые заблуждения, наполняя свежий ночной воздух навязчивыми обещаниями. Дамиск все больше мрачнел. Он слишком много раз видел наступление весны, частенько ощущая пустоту под видом возрождения и скрывающуюся внутри гниль.

На протяжении всей своей жизни охотника он видел, как исчезает дичь в пределах становящегося все шире круга с поселком Серебряное Озеро в центре. Слишком многие люди, обманутые ежегодным переходом одного сезона в другой, верили, будто мир неизменен и вечен. С точки зрения Дамиска, подобная утешительная ложь являлась одной из худших разновидностей глупости.

Но изменения не были непредсказуемыми – собственно, даже наоборот. Когда глаза у тебя открыты и мысли работают в полную силу, многое из происходящего не только предсказуемо, но и неизбежно.

Он хотел было объяснить все это Рэнту, шедшему рядом с ним великану-ребенку, изложить свою теорию об устройстве мира, о том, что его самое могущественное постоянство заключается отнюдь не в законах природы, не в потребности есть, спать и размножаться, не в том, что города и государства сперва возникают, а затем рушатся, не в сезонах и традициях, не в тех границах, которые чертят на земле звери и люди.

«Нет, парень, самое могущественное постоянство – глупость. Ничто другое рядом с нею и близко не стояло. Глупость убивает всех зверей, опустошает небо от птиц, отравляет реки, сжигает леса, развязывает войны, питает ложь, раз за разом заполняет мир изобретениями, которые лишь идиот может счесть полезными. Глупость, парень, побеждает любого бога, сокрушает любую мечту, обрушивает любую империю. Ибо в конечном счете дураков намного больше, чем умных. Будь это не так, мы бы не страдали снова и снова, поколение за поколением и во веки веков».

Но парень был слишком юн для столь мрачных уроков, которые был готов преподать ему окружающий мир. Бедняге и так уже хватило ужасов в жизни. К тому же рассказывать об этом кому-то не имело смысла. Глупость не нуждалась в союзниках среди умных, поскольку ничто не могло бросить ей вызов.