Стивен Эриксон – Буря Жнеца (страница 73)

Удинаас выплюнул грязь, смешанную с кровью. – Ах, но теперь мы действительно вошли в темную комнату. И тебе там не рады, Серен Педак. – Он с усилием встал. – Тебя предупредили. – Он оперся одной рукой о плечо Чашки, поднял голову. Внезапно засиявшие глаза заново изучили Серен, Фира, обратились к тропе, на которой Сильхас Руин и Скол стояли рядом, смотря вниз. – Вот самый важный вопрос – того рода, который немногие решатся озвучить. Кто из нас, друзья, не одержим желанием смерти? Может, нам обсудить взаимное самоубийство?

На несколько ударов сердца повисла тишина. Затем Чашка сказала: – Я не хочу умирать!

Серен заметила, что улыбка беглого раба увяла, превращаясь в гримасу нескрываемого горя. Но тут он отвернулся.

– Тралл был слеп к истине, – спокойно сказал ей Фир. – Но я был там, аквитор. Я видел, что видел.

Она не желала смотреть ему в глаза. «Любезность. Как мог такой воитель признаться в любви ко мне? Неужели он думал, что успел хорошо меня узнать?

И почему я могу видеть его лицо так ясно, будто он стоит рядом? Я поистине одержима. О, Удинаас, ты прав. Фир человек чести – настолько честный, что разбивает нам сердца.

Но, Фир, нет особой чести в поклонении мертвецу».

– Тралл мертв, – сказала она, поражаясь своей жестокости. Фир сильно вздрогнул. – Он мертв.

«Как и я. Нет смысла почитать мертвых. Я слишком многое повидала, чтобы верить в обратное. Скорбь по утраченным возможностям, потерянным потенциалам, вечному обману обещаний. Горюй, Фир Сенгар, и ты наконец поймешь, что горе – всего лишь зеркало, придвинутое вплотную к лицу.

Источники слез – шансы, которые мы не решились осуществить.

Когда я скорблю, Фир, я не могу различить пятна от собственного дыхания. Это о чем-нибудь говорит тебе?»

Они двинулись в путь. Молча.

В сотне шагов впереди Скол всё крутил свою цепочку с кольцами. – О чем этот разговор? – спросил он.

– Ты слишком долго жил в уютной пещере, – сказал белокожий Тисте Анди.

– О, я довольно часто выходил. Гулял по Синей Розе, кутил – одни боги знают, сколько ублюдков я наплодил. Почему…

– Однажды, Смертный Меч, – прервал его Сильхас, – ты поймешь, что способно ранить сильней любого железного оружия.

– Мудрые слова. Особенно в устах того, кто еще воняет могилой и гнилой паутиной.

– Если бы мертвые могли говорить, Скол… что они могли бы поведать тебе?

– Мало что, полагаю. Разве что жалобы на то и сё.

– А может, ты только этого и заслужил?

– Ох, я лишен чести. Ты об этом?

– Не уверен, чего именно ты лишен, – отвечал Сильхас Руин, – но уверен: к концу странствия я все пойму.

Цепочка туго навернулась на руку. – Они подходят. Что ж, продолжим движение вперед и вверх?

Так много воспоминаний, которые Тук Младший – Анастер, Первенец Мертвого Семени, Трижды Ослепленный, Избранник Волчьих Богов, Невезучий – предпочитал не будить.

Например, другое тело; тело, в котором он был рожден, первый дом его души. Взрывы со стороны Отродья Луны, зависшего над обреченной Крепью, огонь, резкая боль, палящий жар… о, не надо было там стоять. Потом проклятая марионетка Хохолок, бросивший его в забвение – там его душа отыскала всадника, иную силу – волка, одноглазого и печального.

А как жаждал его смерти Паннионский Провидец. Тук припомнил клетку, духовную тюрьму, мучения, в ходе которых его тело калечилось, исцелялось и снова калечилось – процесс, казавшийся бесконечным. Но воспоминания о боли и прочих мерзостях стали почти абстрактными. «Но все же это тело, хотя истощенное и покалеченное, было моим…»

Потерять годы, вдруг ощутить новую кровь, странные члены, так уязвимые перед холодом. Пробудится в иной плоти… для борьбы с памятью мышц, борьбы с тем, кто был так внезапно изгнан. Тук гадал, проходил ли доселе тропой таких мучений смертный человек. Тоол как-то сказал, что его отметили огонь и камень. Потеря глаза даровала сверхъестественное зрение. А как насчет потери изношенного тела ради молодого, более здорового? Воистину дар – его пожелали совершить волки или Серебряная Лиса?

Но постойте! Поглядим повнимательнее на Анастера – потерявшего глаз, обретшего новый, потом снова потерявшего. Его разум, прежде чем сломаться и быть выброшенным, испытал уродующий страх, бежал от навязчивой любви матери. Он жил жизнью тирана среди каннибалов. О да, поглядите на его члены, мышцы, и припомните – это тело возросло на человеческой плоти. Эти уста, столь любящие произносить речи – они вкусили все соки сородичей. Не забывайте.

Нет, он сам точно не забудет.

А тело может. Оно знает голод, жажду битвы – хочет идти среди трупов, созерцая раздробленную плоть, торчащие кости, обоняя вонь пролитой крови. Ах, как копится во рту слюна!

Что же, у каждого свои секреты.

И немногие секреты следует делить с другими. Если вы не желаете их терять.

Он ехал вне основного войска, притворяясь, что ведет разведку – ведь когда-то давно он был солдатом – разведчиком. Армия овлов Красной Маски, четырнадцать тысяч воинов и вдвое больше вспомогательного персонала – кузнецы, целители, коновалы, а также старики, старухи, калеки, малые дети. Разумеется, около двадцати тысяч родаров. Повозки, носилки, почти три тысячи овчарок и больших волкодавов, которых овлы называют тягловыми собаками. Если что-то могло породить в Туке ледяной ужас, то именно эти бестии. Их слишком много, они вечно недокормлены, собираются в стаи, отбегают на лиги и рвут всех зверей, встреченных по пути.

И не забудем К’чайн Че’малле. Живых, дышащих. Тоол – или то была Леди Зависть? – рассказывали, что они вымерли тысячи лет назад. Нет, десятки, сотни тысяч лет назад. Их цивилизация стала прахом. «И раны в небесах, что никогда не исцеляются; не забудь эту подробность, Тук».

Здоровенные твари охраняли Красную Маску, едущего во главе колонн. Ему нападение ассасинов не грозит, это точно. Самец – Сег’Черок – был Охотником К’эл, рожденным ради убийств, элитным стражем Матрон. Так где же Матрона? Где его Королева?

Может, это юная самка, спутница Охотника. Ганф Мач. Тук спрашивал Маску, откуда он узнал их имена – но Вождь Войны отказался отвечать. «Неразговорчивый ублюдок. Лидер должен владеть тайнами, может быть, они ему нужнее, чем всем прочим. Но ЕГО тайны сводят меня с ума. К’чайн Че’малле, ради Худа!»

Юный воин – изгой путешествовал по восточным пустошам. Так говорила легенда – хотя она была именно легендой в точном смысле слова, истиной ниоткуда, ведь о десятилетиях приключений Красной Маски ничего достоверно не известно. Но каким-то образом этот человек заслужил алую чешуйчатую личину. И обнаружил К’чайн Че’малле из плоти и крови, не порубивших его на куски. Каким-то образом передавших ему свои имена. И предложивших союз. «Да, вот эту часть сказки я особенно не люблю!

Да нет, мне вся сказка не по нраву.

Восточные пустоши. Типичное название для мест, которые придумавшим это название показались негостеприимными или не поддающимися завоеванию. Мы не можем их присвоить – значит, они бесполезные, пустопорожние. Пустоши. Ха, зря говорят, что люди лишены воображения!»

Выжженная земля, населенная призраками или демонами; там каждый листик травы в подлом страхе прижался к соседу. Там свет солнца темнее, а тепло холоднее. Тени какие-то размытые. Вода соленая и, вполне возможно, ядовитая. Двухголовые дети – обычное дело. Каждому племени нужно такое место. Чтобы героические вожди направлялись в рискованные квесты, полные загадочных целей (дальше можно легко вставить моральные поучения). Увы, вот эта сказка далека от завершения. Герой должен вернуться, чтобы освободить свой народ. Или уничтожить его.

У Тука есть собственные воспоминания о поле брани – он был последним оставшимся в живых и потому лишился всяких иллюзий величия. Игрок он или свидетель – единственный глаз неизбежно смотрит косо. «Разве удивительно, что я увлекся поэзией?

Серые Мечи были порублены в куски. Зарезаны. О да, они сдавали жизни ценой большой крови, они заплатили Дань Псам, как говорят гадробийцы. Но что дала их смерть? Ничего. Напрасная трата. И вот я скачу в компании предателей.

Красная Маска намерен искупить вину? Он обещает поражение летерийцев – но они не были нам врагами до поры, когда мы подписали контракт. Так что искупать? Истребление Серых Мечей? Ох, мне нужно поднатужиться и перекрутиться, чтобы совместить разрозненные части. Как мне то удается? Пока что – плохо. Ни шепотка о «справедливости». Мы направляемся на войну, но на плече моем не видать каркающего ворона.

Ох, Тоол, я мог бы сейчас пользоваться благами твоей дружбы. Несколько кратких строк о тщете. Может, развеселюсь.

Двадцать миридов было забито, освежевано и выпотрошено. Их не подвесили вниз головами, чтобы убрать кровь. Внутренние полости набили местными клубням, перед тем высушенными на горячих камнях. Потом туши завернули в шкуры и погрузили в фургон, движущийся в стороне от основных колонн. Приготовления Красной Маски к грядущей битве. Не более экстравагантные, чем все прочие. Человек провел годы, обдумывая неминуемую войну. Меня это бьет по нервам.

Эй, Тоол, ты думал – после всего пережитого нервов у меня совсем не осталось? Но я не Вискиджек. Не Калам. Нет, со мной чем дальше, тем хуже.

Поход на войну. Снова. Кажется, сам мир желает видеть меня солдатом.