Стивен Эриксон – Буря Жнеца (страница 153)
Странник снова поглядел на Рулада, Императора Тысячи Смертей. Невзирая на ширину плеч, восседающий на троне дурак кажется крошечным, жалким. Всякому ясно, как он страдает. Один в громадной купольной палате; тысяча смертей отражается в загнанном блеске глаз десятками тысяч вспышек.
Канцлер ушел вместе со своим прихвостнем. Исчез и Цеда, уведя горстку уродливых помощников. Ни одного стражника в пределах видимости. Но Рулад остается. Сидит, поблескивая опаленными монетами. И на лице его сейчас выражена целая россыпь тщательно скрываемых на людях душевных переживаний. Эти страдания, жуткие воспоминания, одержимости – Странник видел, снова и снова за не поддающиеся подсчету годы видел их на лицах многих людей. Раcщепление души, великая разница между лицом того, кто знает – за ним следят! – и того, кто полагает, будто остался в одиночестве. Раздвоение. Он часто становился свидетелем того, как внутреннее выползает, крадучись, в якобы ничего не замечающий внешний мир.
Страннику уже было ясно, что Рулад начал понимать хотя бы одно. Схождение быстро приближается, жестокое столкновение могущественных сил неизбежно. Может, это Увечный Бог шепчет в ухо своему меченосцу; а может, Рулад совсем не так глуп, как считают почти все.
На лице императора откровенный страх. Монеты припаялись к горелой коже. Там, где они отпали, нечто вроде оспенных язв.
Странник просочился через стену. Он уже достаточно нагляделся на потаенное лицо Рулада. Слишком похожее на его собственное лицо
Он перемещался быстро, не замечая преград в виде камня и строительного раствора, гобеленов и мебели, выложенных плиткой полов и потолочных балок. Сквозь тьму и свет и тени во все и оттенках, в утонувшие тоннели, по которым он брел по колено в воде, не тревожа мутной глади.
В ее излюбленную комнату.
Она притащила камни, чтобы построить платформы и мостики между островками мелкого озера, в которое превратилось помещение. Свет масляных ламп отражался в мелких волнах. Странник встал снова обретая телесную форму, напротив сооруженного ею уродливого алтаря – его неровная поверхность покрыта нелепого вида приношениями, зачарованными предметами, реликвиями и магическими ловушками, формирующими новый способ поклонения богу.
Она подала голос из темного угла слева: – Совершенство, о Бессмертный!
– Вода высоко поднялась, – бросила она пренебрежительно. – Треть излюбленных мной проходов скрылась под водой. Но все древние свитки, книги и таблички я спасла. Я спасла всё!
– Имена, – продолжала ведьма. – Чтобы освобождать. И сковывать. О, у нас будет много слуг, Бессмертный. Очень много.
– Я видел, – сказал бог, – трещины во льду. Потоки талой воды. Тюрьма великого морского демона разрушается. Мы не можем надеяться удержать в повиновении подобную тварь. Когда она вырвется, случится катастрофа. Конечно, если не вернется Джагута, чтобы исправить ритуал. Но, в любом случае, я не верю, что Маэл позволит ему убежать, не говоря о большем.
– Тебе придется его остановить! – прошипела ведьма.
– Почему?
– Потому что я хочу этого демона!
– Я уже сказал: нельзя надеяться…
– Я смогу! Я знаю имена! Все имена!
Он уставился на нее: – Тебе нужен весь пантеон, Пернатая Ведьма? Одного подкаблучного бога уже недостаточно?
Она засмеялась; он расслышал, как поблизости что-то плеснуло. – Море помнит. Каждое течение. Каждую волну. Море, о Бессмертный, помнит про берег.
– Что… что это значит?
Пернатая Ведьма засмеялась снова: – Совершенство. Этой ночью я навещу Удинааса. Во сне. Утром он будет моим. Нашим.
– Заброшенная тобой сеть слишком слаба, – возразил Странник. – Ты растянула ее сверх всякого разумного предела, и она порвется.
– Я знаю, как использовать твою силу, – ответила она. – Лучше, чем знаешь ты сам. Потому что мы, смертные, понимаем кое-что лучше вашего рода.
– А именно? – удивился Странник.
– Например, что поклонение является оружием.
Эти сухие слова отразились в боге холодной дрожью.
– Теперь уходи, – сказала она. – Ты знаешь, что нужно делать.
Жезл громко треснул по виску Танала Ятванара, отчего за глазами вспыхнули звезды; он пошатнулся, опустился на колено. Хлынула кровь. Возвышавшийся над ним Карос Инвиктад доверительно произнес: – Советую тебе в следующий раз, когда возникнет искушение рассказать агентам канцлера о моих делах, хорошенько подумать. Потому что в следующий раз, Ятванар, я увижу тебя умирающим. Причем умирающим самым неприятным образом.
Танал смотрел на кровь, падающую на грязный пол и застывающую продолговатыми каплями. В виске стучало; он пощупал пальцами и понял, что кусок оторванной кожи свисает почти до щеки. Глаз, что на стороне удара, фокусируется и расфокусируется в такт пульсу тупой боли. Он ощущал слабость, уязвимость. Он чувствовал себя ребенком среди взрослых с суровыми лицами. – Блюститель, – сказал он с дрожью в голосе, – я никому не говорил.
– Солги еще раз – и я не буду так милосерден. Солги еще раз, и дыхание лживых слов станет твоим последним вздохом.
Танал облизал губы. Что он мог сделать? – Простите, Блюститель. Больше никогда. Клянусь.
– Вон отсюда. И пришли слугу убрать все, что ты тут оставил.
Танал Ятванар поспешил прочь на полусогнутых. Его тошнило, горло спазматически сжалось вокруг кома блевотины.
Сражаясь с головокружением, Танал пошел на поиски целителя. Так много предстоит сегодня сделать! Ожидается арест; разбит у него череп или нет, а приказы Кароса Инвиктада следует исполнить в точности. Да, это будет день торжества. Для Истых Патриотов. Для великой Империи Летера.
Ослабнет напряжение, постоянное беспокойство, охватившее народ не только в Летерасе, но по всей империи. Слишком много темных слушков о битвах и перенесенных в них поражениях. Неудобства, вызванные нехваткой монеты, странное исчезновение чернорабочих, рассказы о знатных семьях, впавших в пучину Задолженности. Шепотки насчет громадных состояний, зашатавшихся словно деревья с подгнившими корнями. Да, нужны героические деяния; и нынешний день будет отмечен одним из них. Карос Инвиктад отыскал крупнейшего в истории изменника, а он, Танал Ятванар, произведет его арест.
У древних городов много тайн. Обычный горожанин торопливо рождается, живет и умирает в полнейшем невежестве. Странник знал, что давно привык презирать человечество, этот смертный шлак, именующий слепоту видением, незнание пониманием, а заблуждение верой. Он достаточно часто наблюдал, как человек, покидая детство и все его чудесные возможности, добровольно ограничивает себя. Как будто существование требует принести с жертву свободу мечты и смелость амбиций, требующуюся для достижения этой мечты. Как будто наложенные на себя ограничения не служат оправданию неудач, но являются добродетелями в дополнение к блаженному чувству собственной правоты и самолюбованию флагелланта.