Стивен Эриксон – Буря Жнеца (страница 121)
– Почему нет? Вы, мужчины, делаете это тысячу раз на дню.
– Иначе мир со скрежетом остановится.
– Твой – может быть.
– Кстати говоря, – торопливо вмешался Багг, – ваша Гильдия, Ракет, вот-вот обанкротится.
– Чушь. У нас больше сокровищ, чем у Совета Вольности.
– Это хорошо, потому что его члены скоро откроют истину: их тайные активы так искусно использованы, что по большей части не только потеряли ценность, но и стали крайне неприятными пассивами.
– Свои активы мы перевели за пределы империи, Багг. Несколько месяцев назад. Как только по-настоящему сообразили, что именно делаете вы с Теолом.
– Куда? – спросил Багг.
– Думаешь, я скажу?
– Нам не интересно, – заявил Теол. – Правда, Багг?
– Конечно нет. Просто я беспокоился, достаточно ли они далеко… э, удалены.
Глаза Ракет сузились: – Вы так близко?
Мужчины промолчали.
Она на миг опустила глаза к тарелке, затем откинулась на кушетке (движения приличествовали скорее не человеку, а створу шлюза). Обтянутое шелком брюхо показалось из теней. – Ладно, господа. Южный Пилотт. Достаточно далеко, Багг?
– Как раз.
– Такой ответ заставляет меня нервничать.
– Я готов объявить дефолт по всем обязательствам, – сказал Багг. – Последует обширная цепная реакция, которая не пощадит ни одного сектора экономики – не только в Летерасе, но по всему простору империи. После наступит хаос. Анархия. Люди могут оказаться на грани смерти.
– «Конструкции Багга» так велики?
– Вовсе нет. Будь оно так, с нами было бы уже давно покончено. Нет, есть порядка двух тысяч внешне независимых предприятий малого и среднего размера, и каждое в соответствии с дьявольским планом Теола идеально расположено для возможно большей цепной реакции. «Конструкции» станут лишь первым могильным камнем, что упадет на очень загроможденном кладбище.
– Такие аналогии нервируют еще сильнее.
– Нервозность портит очарование, – заметил Теол. – Прошу тебя, Ракет, верни себе уверенность.
– Закрой пасть.
– В любом случае, – подытожил Багг, – Данная встреча проведена, чтобы дать тебе и Гильдии последнее предупреждение перед коллапсом. Нужно ли говорить, что вскоре меня будет очень трудно найти?
Женщина поглядела на Теола: – А ты? Планируешь тоже заползти в норку?
– Я думал, это мы больше не обсуждаем.
– Ради Бездны, хозяин!
Теол заморгал, поглядев сперва на Багга, потом на Ракет. – О. Простите. Ты имела в виду, э… намерен ли я прятаться. Так? Ну, еще не решил. Видеть заварушку – часть удовольствия. Ибо, хотя мы глубоко влезли в механизм обширной летерийской экономики, горькая правда в том, что нарастающий хаос фактически обусловлен системными сбоями. Согласен, нам удалось подстегнуть события, но растворение – в точном смысле слова – есть порок любой системы. Она может считать себя бессмертной, приспособляемой ко всему и так далее, но это иллюзии и самообман. Ресурсы конечны, хотя могут казаться неисчерпаемыми. Под ресурсами мы понимаем не только сырье, продукты земли и моря. Это также и труд, и денежная система с ее горделивыми, но несовершенными способами оценки. Кстати говоря, по этим двум силам мы тоже нанесли удар. Вывезли низшие классы – обездоленных – чтобы вызвать нехватку рабочих рук; потом удалили денежную массу, вызвав рецессию… что ты так на меня смотришь?
Ракет улыбнулась: – Я дефолтирую удовольствие научного анализирования, чтобы отвлечь тебя от жалкого самопозирования. Теол Беддикт, ты сегодня слишком патетичен.
– Но я только разошелся.
– Можешь обманывать себя, что дело только в этом. А вот мое любопытство быстро угасает.
– Подумай о вызовах, которые припасены для нас!
Ракет всколыхнулась, вставая. – Я выйду через заднюю дверь.
– Размеры не соответствуют.
– Увы, Теол, о тебе этого не скажешь. Доброго дня, господа.
– Постой!
– Да, Теол?
– Э… гм… надеюсь, мы еще продолжим этот разговор?
– Я бы не рассчитывал, – заявил Багг, скрестив тощие рук в знак… чего-то. Недовольства? Теол подумал и решил, что это скорее зависть.
– Ничего не могу обещать, – сказала Ракет. – Кроме одного: люди вот-вот потеряют иллюзию собственного величия.
– О, ловко сказано, Ракет, – пробормотал Багг.
– Я бы ответил, – произнес Теол, когда Ракет выплыла наружу, – если бы смог найти слова.
– Не сомневаюсь, хозяин.
– Твоя вера так утешает, Багг.
– Клянусь, жалкое утешение, если сравнивать.
– Если сравнивать, – кивнул Теол. – Ну что, пройдемся, старый друг?
– Если ваше одеяние не бугрится в неподобающих местах.
– Момент.
– Хозяин?
Теол улыбнулся, видя тревогу на лице Багга: – Я просто вообразил, как она застряла в переулке сзади «Хальдо». Не может повернуться. Совершенно беспомощна.
– Да, точно, – сказал слуга со вздохом. – Вы опускаетесь.
Одна из гралийских легенд преследовала Таралека Вида, хотя он не мог ухватить ее смысл в данный момент, в Летерасе, с идущим рядом Хищником жизней (они вдвоем расталкивали кипящую около ряда рынков у канала Квилласа толпу).
Гралийцы – древний народ; их кланы обитали в диких холмах во времена Первой Империи, гралийцы целыми ротами служили в прославленных армиях Дессимбелакиса. Следопыты, застрельщики, штурмовики. Впрочем, такая манера воевать мало им нравилась. Даже тогда гралийцы предпочитали вендетты, пролитие крови во имя личной чести. Мщение было делом благородным. Убийство чужаков не имело смысла и пятнало душу, требуя мучительных ритуалов очищения. Более того, в таких убийствах не было удовлетворения.
За два месяца до Великого Падения командир по имени Ворлок Дювен вел Карашский легион в свободные просторы юго-востока. Он послал своих гралийцев в количестве семидесяти четырех человек в холмы Тассе, чтобы начать кампанию покорения племени, которое, по слухам, правило запретным хребтом. Гралийцы должны были втянуть тассе в битву и отступить, увлекая дикарей в засаду у самого края холмов.
Их вел умудренный ветеран из клана Бхокар, по имени Сидилек; многие звали его Змеиным Языком после того, как острие меча проникло ему в рот и разделило язык надвое. Воины щедро омылись кровью в ходе трехлетней кампании завоевания народов пустынь и равнин к югу от Угари, они отлично умели выслеживать скрытые тропы среди суровых утесов. Вскоре они обнаружили грубые хижины и пещерные укрытия среди древних руин, намекавших, что тассе давным-давно претерпели ужасное отпадение от цивилизации.
На закате третьего дня семеро раскрашенных вайдой дикарей напали на передовой отряд, успев убить одного, прежде чем их отбросили. Из четверых сраженных только один не умер от ран немедленно. Он страдал, бредил на языке, подобного которому ни Сидилеку, ни его воинам никогда не доводилось слышать. Наружность тассе под слоями синей краски также была совершенно особенной. Высокие, тощие, со странно короткими руками и ногами, лица вытянуты, подбородки слабые, а зубы очень большие. Глаза посажены близко, радужки рыжеватые, словно увядшие травы, белки пронизаны таким количеством сосудов, что казалось – они могут плакать кровавыми слезами.
Все четверо тассе страдали от обезвоживания и голода. Как бойцы они, со своими каменными наконечниками и узловатыми дубинками, оказались на редкость слабыми.
Раненый дикарь вскоре умер.
Гралийцы возобновили охоту, все дальше и дальше углубляясь в холмы. Они находили старинные террасы, на которых некогда росли злаки; ныне почва была истощенной, едва способной поддерживать даже жизнь равнодушных к влаге пустынных трав. Они находили известняковые каналы для сбора ливневой воды. Канала были пустыми. Они находили каменные гробницы с большими крышками в форме фаллосов. Под ногами хрустели белые кости и битые черепки.
В полдень четвертого дня гралийцы набрели на селение тассе. Двенадцать жалких лачуг, из которых выскочили трое воинов с копьями. Вопя, они построились в смехотворную линию обороны, заслонив пятерых голодных женщин и девочку двух – трех лет.
Умудренный, прошедший двадцать сражений, запятнавший душу убийством множества иноземцев Сидилек послал народ Граль вперед. Битва окончилась за дюжину ударов сердца. Когда пали мужчины, женщины тассе атаковали врага голыми руками и зубами. Когда пали и они, одинокая девочка присела и зашипела словно кошка.
Меч поднялся, готовый сразить ее.
И не опустился. Поляна внезапно была поглощена тенями. Из них выскочили семь свирепых псов, а затем вышел человек. Плечи его были так широки, что он горбился под их весом; волосы свободно спадали на рубаху из синих железных колец. Холодные голубые глаза уставились на Сидилека. Он заговорил на языке Первой Империи: – Они были последними. Я не стыжу вас за убийство. Они жили в страхе. Эта земля – неродная им – не могла их кормить. Брошенные Дераготами и собственными сородичами, они проиграли битву за жизнь. – Он повернул голову к ребенку. – Но её я оставлю себе.
Говорят, что Сидилек ощутил на душе своей самое черное пятно. Такое, какого не смоет любой ритуал. В тот миг он узрел угрюмую ухмылку своей судьбы – спуск в безумие и безутешное горе. Бог заберет последнее дитя – но оно действительно последнее. Кровь остальных на руках Сидилека – проклятие, одержимость, которую может удалить лишь гибель.
Но он гралиец. Ему запрещено забирать собственную жизнь.
Другая легенда поведала долгий путь Змеиного Языка и его финал. Он искал ответа на вопросы, на которые не может быть ответа. Он печально брел в Пустыню Мертвеца – царство павших гралийцев – но даже доблестные духи отвергли его, его душу, его пустое желание оправдать убийство.