Стивен Эриксон – Бог не Желает (страница 95)

Штырь прошел мимо и обернулся к городку. Всмотрелся в Серебряное Озеро и развернулся. - Беллам, рад видеть тебя и благодарен. Пришли вовремя. Но теперь, если не против, можете уходить. Мы догоним.

Беллам Ном кивнул и потрусил по валу, солдаты за ним.

Штырь подождал, пока они не отошли подальше, и поглядел в лица оставшимся. - Это решать нам. Ну, мне кажется, так будет верно.

- Что она сказала, сержант? - спросила Скудно-Бедно.

- Простая женщина, бывшая рабыня. С просьбой.

- Выслушаем, - сказал Бенжер тихо и осторожно.

- Она просила, чтобы мы сожгли городишко до основания, - сообщил Штырь. - Только этого они и хотели. Всего лишь. - Он смотрел на них. - Я прошу голосовать. Сейчас руку поднимает тот, кто...

Он замолчал, ведь продолжать не стоило.

Все руки тянулись вверх.

Глава двадцать первая

Ветвь перевесилась через садовую стену. Плоды она обыкновенно приносила кислые и некрасивые. И все же оскорбленный хозяин земли настаивал, что падающие на землю плоды принадлежат ему; однако же владелец остального дерева, делавший из плодов довольно скверное вино, требовал платы за урожай со своевольной ветви. Это стало для него вопросом принципа, и та подробность, что сосед оставлял плоды гнить на земле, казалась несущественной.

Ссора расширялась. Ущерб собственности, испорченные репутации, составление изобретательных и кровавых проклятий, призывание злых духов... наконец, были потеряны и жизни. Когда дело дошло до местного суда, список претензий и обвинений потребовал для чтения целого дня.

Проблема была в том, что исходный случай затрагивал два разных малазанских закона, о частной собственности и точной оценке стоимости. Крючкотворы выдвигали обвинения о проникновении на чужую землю, другая сторона твердила о намеренной порче чужого имущества (а именно, о том, что плоды оставляли гнить без пользы). Судья был новичком в той области. Не входил в местные общины, не был связан семейными и деловыми отношениями. Вначале это воспринимали как преимущество, поскольку ждали от него справедливого решения и строго соблюдения буквы закона.

Какая неожиданность: он приказал сжечь дерево и оба дома, засыпать землю солью, обе семьи изгнать за границы области.

Обосновывая свое решение, судья сказал буквально следующее: "Мир переполнен жалкими тупоумными ублюдками, и здесь им просто не посчастливилось жить по соседству. Но теперь стало иначе".

"Юриспруденция, судебная практика и уголовное право во времена Реформации Маллика",

воспоминания судьи Илгиша Факельщика

Если бы не бесконечная боль, он смеялся бы. Если бы не смрад истерзанных и гниющих тел вокруг, не липкая трава у придавленной щеки, он смотрел бы в пустое небо, видя голые черепа сброшенных вниз богов.

Сколько верований может уместиться в одной голове? Велок не знал. Но едва они его покинули, вытекая волнами боли и стыда, он понял: занимаемое ими пустое место оказалось вовсе не таким уж большим.

"Голова глупца пуста. А тот, что слушает летающее по черепу эхо и читает в нем истины, глуп вдвойне. Но все мы слышим лишь это эхо. Вера кормит веру, вздор подобен змее, пожирающей свой хвост".

Он верил в мужество. Не в своё: он знал, что не так уж смел. Но ведь правое дело наделяет мужеством, и пламя становится нестерпимо жарким, чистым и белым. Непобедимым. Он верил в будущий мир, в котором ему найдется место. В мир, манящий новой свободой.

Сдери обертки веры, и разум окажется поистине мелким. Убери мир, и узришь, что тело стало последней тюрьмой, а грезы о свободе - единственным путем побега. Грезы, разумеется, были иллюзорными, их крылья фальшивыми, их миры эфемерными. А вот смерть сулила истинный конец, единственно верное освобождение.

Как он сейчас мечтал о ней.

Он бежал в самой толпе, три шага за Байреком, когда что-то треснуло под ногой, вырвавшись из высокой травы, железные зубы вонзились в лодыжку. Споткнувшись, он ошеломленно смотрел на что-то совсем неожиданное. Волчий капкан с пружиной, такие ставил его прежний хозяин, услышав о волчьей стае, уносившей овец и коров. Кости в стопе были сломаны. Цепь держала капкан у земли, железный штырь глубоко уходил вниз.

Когда боль прорвалась сквозь шок, он упал. Сюниды бежали в атаку справа и слева.

Скован всего в трех прыжках от опушки. Не сразу он понял, что остается лишь смеяться.

Успев до того мига, когда опустошение обрушилось на мир.

Тишина окружила маленький отряд, шедший по пути главных сил сюнидов и туземцев. Армия направилась через опустошенную Бринжерову Стопу на южные равнины. Рент скакал с Делас Фаной и Пейк Гилд, в компании волков и псов, свернув с вытоптанного тысячами ног пути. Озеро мерцало слева, справа тянулись заброшенные пахотные земли.

Утром небо заполняло множество птиц, они били крыльями, уносясь на юг. Слова Говера, передавшего предостережения Суки-Войны, неотвязно бились в уме. Он боялся, что ведет друзей к общей гибели.

Но он увидит старый дом - или то, что от него осталось. Дым висел над землями востока, они приближались к городку. Упрямством он подобен отцу, говорили ему. Но Ренту оно казалось глубоко личным пороком. Он не думал об отце, лишь о матери, той, что воспитывала его годы и годы.

Он начинал понимать, что такое "жертвенность", определяющая важнейшие решения жизни. Она могла лишить себя жизни в любой миг, но решила терпеть вечную муку кровяного масла. Она воспитывала и кормила его. Хранила дом, куда он мог вернуться, если злоба детей становилась невыносимой.

Если комната может быть храмом, она создала для него храм. Убежище, место для слез, место, где исцелялись раны и выцветали синяки. Она делала это, жестоко страдая.

Он не хотел думать об их последнем дне вместе. А вот одна мысль о Пейк Гилд наполняла тело жаром. Мягкость ее касаний стала лишь вспоминанием, но и воспоминание заставляло тело дрожать. Что же, дар возмужания был странным. Он внес в жизнь новую уязвимость, мог украсть силу, мог заставить рыдать - как было прошлой ночью в объятиях Пейк.

Материнская версия была пародией. Он лишь сейчас понял истинный смысл проклятия. Отнять у актов любви теплоту и наслаждение - это казалось безмерным преступлением. Превращение любви в акт насилия, голода и слепого самоублажения наводило на Рента ужас. Той ночью он рыдал по матери. В первый раз. Ибо, как оказалось, понимание - вовсе не дар.

Пейк Гилд не поняла его, подозревал Рент; а сам он был не способен превратить плач в слова. Она снова и снова спрашивала, не больно ли ему, ведь ее страсть в конце стала весьма неистовой. Она шептала ему, что столь могучие чувства естественны, ведь узрев свою слабость, хрупкая душа может сломаться.

Но ее объятия не казались капканом. Мягкость плоти стала еще неведомым ему утешением. Он не чувствовал никакой хрупкости. Уязвимость - да, но она оставила его до странности довольным и даже бесстрашным.

Потому он рыдал не по себе. Нет, он скорбел по жизни матери, тому, что сделало с ней кровяное масло.

И лишь потом подумал об отце. Мысли эти были жесткими, внутренний взор суровым. Под обманчиво тихой поверхностью черного пруда бурлили эмоции. Ища повод поднять рябь, выплеснуться яростью.

Кровяное масло было собой. Оно уносило разум и Теблоров, и южан. Отец испытал то же пламя, что и мать. Разница лишь в длительности. Карсе было всё равно, берет ли он Теблору или женщину людской расы. Он, может, даже не заметил.

Рент уже понял, как такой жар отсекает его от будущего, окружает тело и душу огненной стеной. Проклятие на миг пожирает всё. Проследив за собой, Рент мог бы простить отца.

Решив так не делать. Если бы Карсу Орлонга не сковали цепями, не отослали рабом в далекую страну - стал бы он искупать свои преступления? Вот вопрос, который Рент решил задать Карсе, когда они наконец увидятся лицом к лицу. И выслушав ответ, Рент решит, простить ли отца или его убить.

Вот сейчас и в любой миг, когда Пейк Гилд касалась его рукой, Рент верил, что выберет последнее, и рука сжимала нож. Ведь отец его в Даруджистане. Не где-то за далеким океаном, отсеченный от своих грехов. Он в любой миг мог бы вернуться, проехать по своим кровавым следам. Ища возмещения и даже искупления.

Но так он не сделал. Карса Орлонг, похоже, был равнодушен к прошлому.

В этом виделась изрядная наглость, и Рент всё ждал, когда гнев покажется, вздымаясь в негодовании и ярости. Но поверхность пруда оставалась спокойной, слишком темной, чтобы отразить свет.

Он помнил, как дух в ноже коснулся его в миг ярости и стыда, и унес ярость, оставив стыд. Стыд еще горел где-то в глубине. Неужели это навсегда? Не потому ли он сражается, чувствуя в душе покой, холодный и сосредоточенный, не поддающийся желанию рискнуть?

Вернет ли она ему его гнев? И хочет ли он этого?

Горожане обращались с матерью скверно. Он вспоминал истину и - ничего, никакой дрожи.

Рент решил, что с ним что-то очень не так.

Внезапно свора Говера понеслась далеко вперед. Возвышенности вокруг Серебряного Озера уже можно было различить. Они казались грязными, усыпанными каким-то мусором, почерневшими. За холмиками не виднелись крыши домов, что было совсем неправильно.

Делас Фана послала коня к берегу озера и городскому валу, и Рент последовал. Наконец-то он был на правильном пути. Долгая скачка стала привычной, спина и задница уже не болели. Он вздохнул.