Стивен Эриксон – Бог не Желает (страница 15)

Странное дело, гребля уменьшила боль. Рент дышал спокойнее, болели лишь ноги в воде, но охотник успешно соревновался с протечкой.

Лишь теперь заметил он веревки на груди, ощутил двойные узлы над лопатками и бронзовую петлю на груди. Рабьи путы. Он уже такие видел. - Веревки, - начал он.

- Всегда ношу веревки, - отозвался охотник. - Бронзовые кольца и кожаные ремни. И походный котелок, он нам тотчас пригодится на северном берегу. И мясо есть, хотя после лежания на дне Капоровой лодки малость пересоленное.

- Эти путы.

Миг заминки, затем: - Ага. Но те дни миновали.

- Ты получишь награду.

- Видел, как мать перерезала горло?

- Я сбежал, - ответил Рент. - Она сказала...

- Слова могут заморозить кровь, но не выпустить. Готов спорить, она не стала бы делать, что обещала... да, он безумна, твоя мать, но коснуться клинком своего горла? Особенно с Проклятием Кровяного Масла? Это же сам жар похоти. Она хотела, чтобы ты покинул Озеро. И это было разумно. Но что за богомерзкий способ заставить тебя сбежать!

- Мое имя проклято? - сказал Рент. Он не был готов верить охотнику насчет матери. Еще не готов.

- Что?

- Кровяное Масло, мое фамильное имя. Ты сказал, это проклятие.

Похоже, вопрос обидел охотника, ибо он молчал. Деревянный черпак скреб по дну, выбрасывая лишь брызги грязной воды. Лодыжки Рента освободились и зудели, будто покусанные полчищем муравьев. Он греб, не решаясь задавать новые вопросы.

- Тише, Рент. Обернись. Видишь впадину за упавшим деревом? Веди нас туда.

Они были почти на берегу. Но лишь несколько мгновений назад он был на днище старой лодки, плывущей в никуда. Рент усомнился в истинности мира. Он вырос, только чтобы уменьшиться и снова расти. Но на этот раз он рос иначе. На этот раз мир не был слишком мал для него. Лишь некоторые места.

Киль коснулся жестких камней, нос уперся в кусты. Охотник метнул аркан на сучья, чтобы привязать лодку. - Ладно, вылезай, парень. Возьми связку зайцев и мой мешок. О, и одеяло. Хорошая идея.

Вода за бортом была по колено Ренту, но кожа яростно заныла. Он поспешил вылезти на берег. Охотник выбрался за ним, в одной руке веревка, в другой лук и колчан. Подумал было натянуть привязь, и остановился.

- Зачем трудиться? Она все равно потонет. Видишь новые прорехи? Это ты, Рент. Ты явно весишь больше, чем лучший осетр в озере. - Он отвязал веревку от куста и кольца в носу лодки. - Ну, вверх, парень. Нужно найти ровное местечко и разложить костер. Уверен, оба мы нагуляли аппетит.

- Значит, ты поднимешь дым над костром? - спросил Рент. - Чтобы они увидели и нашли нас?

Охотник с непроницаемым видом оглядел Рента. - Никакого дыма, парень. Я веду тебя к Теблорам.

Снова смущение. - Почему?

Охотник шевельнул плечами. - Полукровки заперты меж двух миров. Может, Теблоры отнесутся к тебе лучше, чем люди. Стоит попытаться.

- Но почему?

- Твоя фамилия, Рент, не Кровяное Масло. Орлонг.

В новом мире было слишком много истин, не заслуживших веры. - Тогда ... что такое кровяное масло?

- Сложный вопрос. Может, позже?

- Забыл твое имя... но ты тот, что убил серого медведя.

- Последнего серого медведя по эту сторону Божьей Тропы, - поморщился охотник. - Люди не понимают. Я убил его из жалости. Мое имя Дамиск.

Он слышал это имя, слышал от рабов. - Теблоры ненавидят тебя.

- По весомой причине. Я отведу тебя как можно ближе к деревне или стоянке, какую найдем. Дальше всё зависит от тебя, я же помчусь на юг со всех ног.

Рент кивнул. Хотя бы это было разумно. Он помахал связкой мокрых зайцев. - Я проголодался, Дамиск.

- Ага. Набил желудок - и день светлее.

- Ты спас мне жизнь.

Дамиск пожал плечами: - Не бывает спасения жизни, Рент. Мне лишь случилось ее удлинить. Ну, зайцев я выпотрошил, теперь нужно ободрать...

- Я умею, - отозвался Рент.

- Хорошо. Займись, пока я развожу огонь.

Рент сохранил нож, единственное, что ему дарили в жизни. Отряд малазанской морской пехоты проходил как-то через Озеро. Ему было пять или шесть.

Рент вытащил нож. Лезвие было холоднее льда. - Дамиск, ты видел этих рогатых коников в озере.

- Точно.

- И что это было?

- Надеюсь, мы с тобой разузнаем. Или нет. Так и эдак, да будет с ними удача Госпожи.

Он повел Рента вверх, в густой лес, подбирая по пути сучья, ветки и лишайники. Оказывается, на северном берегу солнце столь же теплое, сколь на южном. Большой мир, напомнил себе Рент. Но и маленький.

Глава четвертая

Тридцать Первый легион по прибытии в Натилог едва имел две трети личного состава, ибо пересечение охваченного нежданными бурями океана обернулось катастрофой. И, как будто павшим духом солдатам недостало бед, слухи о пустынной чуме вынудили начальника гавани объявить карантин, окружив флот брандерами. Эта задержка с высадкой на берег стала первой в череде ошибок. Но зачем излишние подробности? Скажем лишь, настроения среди солдат ходили неприятные.

В прошлом Дамиска было мало поводов для гордости, и в мире было мало того, что он мог бы любить. По крайней мере, говоря о людях. Слишком много среди них было глупцов, не умеющих мыслить ясно даже ради спасения своей жизни. Хуже всего то, что они не сознавали свой глупости. Каждому провалу находили оправдание, в каждой неудаче был виноват кто-то другой. Глупцы всегда находили повод злиться, но не могли понять, что злятся из-за разочарования, а разочарованы они потому, что не понимают меру своей глупости.

Однако глупцов можно было извинить за их слова и поступки. Они же беспомощны, верно? Кому нет извинения, это умникам. Хотя и тут иное: даже умники иногда глупят, иногда творят ошибки среди разумных дел. Слишком часто, на взгляд Дамиска, умники понимают всё вокруг, но только не себя.

Да была ли цивилизация во всей человеческой истории, в которой честность не была редкостью? Честность к себе и другим, говоря точнее.

Дамиск много размышлял и всегда находил одну истину о себе самом. Он не был особенно умным, но и не был непроходимым глупцом. Не особенно любил людей, но ведь это относилось и к нему самому.

- Дело не в добре и зле, - говорил он Ренту, пока они сидели у костерка, ставшего почти не дававшими дыма углями. - Нужно было тебя сразу предупредить: охотник проводит много времени наедине с собой. Слишком часто одинок, вот как. Так что, когда охотник находит компанию, что ж, его речам нет конца. Ты не против?

Громадина-полукровка помотал головой. Челюсть еще лоснилась от жира. Он был бос, но подошвы успели загрубеть. Он стащил кожаную тунику, чтобы отжать воду, но затем надел снова - иначе она могла высохнуть слишком быстро и покоробиться. То была туника раба, наверное, единственная вещь, подошедшая парню по размерам. Дамиск помог снять путы и спрятал подальше с глаз. Ум охотника еще не пришел к заключению, глуп Рент или умен, ведь Теблоры взрослеют медленно. Не физически, но умственно.

- Добро и зло, Рент. Мудрецы пишут и говорят об них всё время. Жрецы во храмах. Чиновники и порученцы. Говорят обо всём так, будто кто-то уже всё решил, какой-то бог или даже сама вселенная. Но таковых нет, а если есть, они молчат. И тогда эти смертные, мудрецы, жрецы и чиновники, они тянут шеи, сурово хмурят брови и объявляют, что именно им следует доверить все суждения. И они доказывают свои притязания обычным способом. Святые писания, имперский закон, городская стража, солдаты. Как всегда, острый-меч-в-тени наготове, таится за сладкими речами.

Дамиск помолчал. Было трудно судить, понимает ли Рент хоть что-то сказанное или слушает ли. Глупцы умеют надевать маску собранности и внимания, но маски эти не толще бумаги, а под ними что-то мелкое, потерянное в тумане.

- Я о том, что твоя мать не зла. Как и ты. Позволь сообщить тебе то, что открыла мне Воля, отдалив от цивилизации с ее паутиной лжи. - Он воздел руки, ловя ладонями последние отсветы дня. - Не добро и зло, не правильное и неправильное. Настоящие чаши, на которых нас взвешивают, Рент, куда как проще. Возьми жизнь, любую, краткую или долгую. Из чего она сделана? Ну, из выборов, обещаний, верований, загадок и страхов, целый список - всё, что ты делал и что думал. Вот из чего создана жизнь. Хочешь видеть ее с позиции добра и зла, правильного и неправильного? Это не путь Воли, ведь так люди судят других людей, но проблема в том, что ты не видишь истину на чашах весов, если глаза твои перекошены. А глаза перекошены у всех, признают они это или нет.

Дамиск смотрел в открытые ладони. - Душа собирает пометки, Рент. Такие, какие ты найдешь в книге торговца. Иные выжжены на коже. Другие попали туда с поцелуем. Забудь добро и зло, правильное и неправильное. Думай вместо этого о страдании и благословении. - Он помолчал, всматриваясь в тяжелые черты лица полукровки. - Вот единственно значимая книга. Возьми жизнь, говорю я снова, и изучи. Выборы, дела, обещания. Что несло страдания, а что давало благословения?

Он поднял руки еще выше - и позволил им опуститься. - Любая смертная душа живет тысячу раз, или больше, но это не значит, что на нее заведено тысяча книг. Нет, лишь одна, неизменная книга. Душа несет ее с собой каждый раз, вселяясь в тело, и тело играет до смерти, добавляя новые пометки. Страдания. Благословения. И нет пути бегства, обмана, записей не утаить. То, что я назвал Волей, есть лишь дикая природа, сама вселенная, и она ничего не забывает и никогда не моргает. И так душа платит за каждый выбор, каждое решение, обещание, нарушенное или исполненное.