Стивен Джонс – Только хорошие индейцы (страница 48)
Денора. Ден. Ди.
Он отталкивается от грузовика, заставляет себя идти к ней. Он хочет снова ее обнять. Ему хочется снова сказать о ее достижениях в этом сезоне и о том, чего бы она добилась в первый год в университетской команде, а потом и на старших курсах, на соревнованиях штата. Ему хочется рассказать ей обо всех играх, которые она бы выиграла, обо всех постерах, которые напечатали бы с ее портретом. О линейке обуви, которую назвали бы ее именем.
«– Ты уже достала новые кроссовки «Кросс Ганз»?
– Они такие классные.
– Я похожа на нее, когда поднимаюсь на цыпочки?»
А потом он уже обходит вокруг рассыпающего искры костра.
– Ди? – говорит он.
Потому что это не она. И никогда ею не была.
Гэбриел оглядывается на холмик в снегу, в который превратился его лучший друг, потом опять смотрит на не-Денору.
Это… это
– Н-Нат? – спрашивает Гэбриел. –
Выстрел из ружья попал ему в левый бок, ближе к ноге. От такой раны умирают не сразу, после такого выстрела нужно только проследить за тем, в кого ты стрелял, в лес, и подождать, пока он не рухнет в конце своего кровавого следа.
Но он еще не умер. Не совсем умер.
– Тебя тоже трудно убить, – произносит Гэбриел почти с улыбкой.
Его слова мгновенно приводят мальчика в чувство, и, возможно потому, что Гэбриел стоит над ним с окровавленными руками и окровавленным лицом, мальчик дергается назад. Отталкивается пятками, трясет головой «нет, нет», и говорит что-то еще, слоги и звуки выскакивают быстро, беспорядочно, снова и снова.
Гэбриел щурит глаза, ему приходится залезть глубоко в голову в поисках этого старого слова, потом его мысли совсем замирают, ждут, пока она поднимается из снега, коричневое тело на общем белом фоне.
–
Когда Гэбриел возвращается к мальчику, тот все еще пытается уползти, оставляя все больше крови на грязном снегу.
– Погоди, погоди, дай я найду твоего отца, – говорит Гэбриел, опускаясь на колени и поднимая свои красные руки ладонями вперед, чтобы доказать, что он не представляет опасности.
Бесполезно.
Мальчик ползет все дальше назад, мимо потельни, заползает под нижнюю перекладину загона, оставив темные пятна на трубе.
– Нет, послушай… – говорит Гейб, стараясь проследовать за ним и не напугать, но останавливается, когда лошади начинают ржать в панике, почувствовав под копытами вторгнувшегося к ним человека. – Ш-ш-ш, ребята, – обращается он к ним, заходя в загон, но от него так пахнет… они пятятся назад, встают на дыбы, потом снова опускаются на все четыре копыта в темноте, а места в этом загоне для всех четверых может не хватить. Когда они все бьют копытами о землю, всем своим весом, земля дрожит, и Гэбриел отводит взгляд, онемев, его взгляд падает на сгусток крови, который мальчик оставил после себя на грязном мокром снегу. Сгусток, который ему, наверное, необходим, или был бы необходим, если бы лошади не поработали над ним.
– Еще одно чудное дело, – произносит Гэбриел, уходя оттуда, пиная снег босыми ногами, запуская пальцы в волосы на голове. Он сидит на капоте машины Виктора Желтого Хвоста и смотрит в огонь, бьют барабаны, голоса становятся громче, его мозг работает, губы бормочут. Почему он решил, что этот мальчик – Ди? Как он мог ею быть? Потому… потому что на мальчике была куртка из черного джерси? А в последний раз, когда Гэбриел видел дочь, она была одета в белое?
И все-таки неужели этого да еще длинных черных волос достаточно, чтобы он принял Ната за Денору? Может, он плохо соображал, потому что Касс только что надорвал ему ухо? Потому что Джо только что… Но почему она оказалась
– Что здесь сегодня происходит, черт возьми? – произносит Гэбриел, оттолкнувшись от машины и оглядываясь вокруг.
– По’нока? – говорит он наконец, пробуя это слово на слух, словно ключик, который все откроет.
Но какое отношение к этому имеет вапити? Как может вапити заставить их всех друг друга убивать? Какое дело вапити до двуногих, если эти двуногие в них не стреляют?
И почему ему в голову приходят такие мысли? Неужели он так глубоко ушел в себя, что снова сидит в парильне Ниша и слушает старые дурацкие истории? Если он снова там, тогда он вместе с Кассом, Льюисом и Рикки. В прошлом, когда их было четверо.
Он трет место рядом с глазом.
– Один, два, три маленьких индейца, – нараспев произносит он и то ли смеется, то ли плачет. Потом опять заходится в кашле и не может остановиться, поэтому идет, спотыкаясь, к прицепу, дергает запертую дверь, потом на ощупь обходит его и направляется к сортиру. Ему всего лишь нужна туалетная бумага, что-нибудь для носа, иначе он задохнется.
Когда он распахивает дверь сортира, там сидит Виктор Желтый Хвост, на его форменной рубахе расплылось пятно крови, голова свесилась на грудь, в руке пистолет: похоже, он собирался им воспользоваться.
Самка-вапити пускает в ход копыта, когда может, но при необходимости она может и кусаться.
Гэбриел закрывает глаза, снова открывает их, но Виктор Желтый Хвост по-прежнему сидит внутри, по-прежнему мертвый.
– «И уцелел один» – лишь я, – бормочет Гэбриел, улыбаясь сквозь слезы, и закрывает дверь. Она опять распахивается, поэтому он опять ее закрывает, и еще раз, и еще, и еще, захлопывает изо всех сил, чтобы ничего этого даже не могло произойти.
И все же произошло.
И он единственный по колено в этом дерьме. Все скажут, что это сделал он – и наплевать, почему. Потому что он Индеец с Плохой Репутацией. Потому что сюда приехал Полицейский Племени. Потому что Ему Не Нравилась Невеста Друга. Потому что Его Мозг Закипел Во Время Потения. Потому что Его Друга-Убийцу Только Что Застрелили. Потому что Великий Бледнолицый Приемный Отец[52] Украл Всю Их Землю и Скормил Им Плохое Мясо. Потому что Егерь Не Разрешал Ему Добывать его Собственное Мясо. Потому что Его Отец Подал на Него Заявление в Полицию, обвинив в краже ружья.
Потому что в этом Ружье Поселился Призрак Войны. Потому что, потому что, потому что. Он сделал это по всем названным причинам и по всем другим, какие придумают газетчики.
Если он не убежит.
Если он не убежит в горы и не заживет там, как встарь, никогда больше не спустится вниз, даже за пивом. Разве что сходить на один из матчей своей дочери? И просто постоять у ограды могилы Босса Рибса?
Он бредет к костру, раскрывает ладони и тянет их к этому чудесному жару. Он дрожит, его зубы стучат. Он смотрит на потельню, забрызганную кровью Ната, ненавидит себя за радость от того, что это кровь не его дочери, а потом разглядывает старый грузовик, его лежащую на земле раму. В конце концов его глаза останавливаются на холмиках снега.
Он идет туда, мимо собак, и падает на колени рядом со своим лучшим другом.
– Теперь только ты и я, парень, – говорит он ему.
Садится на снег, который уже даже не холодный, несмотря на то что половина его штанов оторвана. Он просовывает ноги под голову Кассиди, обнимает его голову, опускает свой лоб к тому, что осталось от головы друга, а потом быстро поднимает взгляд и смотрит вдаль, в небо, насколько хватает глаз.
– Это была не она, парень, – говорит он и дважды стучится лбом о лоб Кассиди, довольно сильно.
С любовью.
– Это была не Ди.
Кассиди только смотрит в упор. Но его глаза уже не видят. После смерти он стал игуаной. Гэбриел готовится к тому, что рот Кассиди сейчас откроется, из него вывалится большой язык и что-нибудь слизнет.
И это было бы еще не самое плохое, что могла принести эта ночь.
– Вот… вот и пришло время, парень, – говорит Гэбриел. – Я… они посчитают, что это сделал я. Так оно и есть, если говорить о Джо. Да и о мальчике тоже. И о тебе. Насчет тебя – точно, парень. Тебе бы следовало просто… просто выстрелить на дюйм левее, парень.
Он прижимает подушечку среднего пальца к старому шраму возле правого глаза, к тому самому месту, к которому прикасается с тех пор, как был совсем маленьким.
– Но ты всегда был ужасно плохим стрелком, – говорит он, потом крепко зажмуривается. – Только это была не Ди, – шепчет он в восторге от того, что сообщает такую новость. – Это была не Ди. Вот что главное. С ней все в порядке. Теперь я… я буду жить с…
Когда он поднимает взгляд на скрип снега, а потом этот скрип замирает, ты стоишь там и держишь «маузер» поперек бедер, левая рука сдвинута до конца цевья, до неровных насечек. Больно даже прикасаться к ним, даже думать о прикосновении к ружью, но теперь это единственный выход.
Ты чувствуешь, что твои глаза стали орехово-желтого цвета, и это правильно, они, возможно, чуть-чуть больше, чем нужно для этого лица. Гейб кивает и спрашивает:
– Твоя работа? И Льюис тоже?
Ты не обязана ему отвечать. Ты ему ничем не обязана.
– Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя глаза точно такие, как у вапити? – спрашивает он.
Ниже по склону стадо уже ждет тебя, они подходят, как призраки, ни один из них не зовет, не кричит. Земля под ними истоптана, темная, сырая. Запах от нее такой чудесный. Ты не можешь им надышаться.