Стивен Джонс – Только хорошие индейцы (страница 38)

– Нам надо обязательно благодарить его каждый раз, когда он приносит нам сюда камень, – сообщает Гейб уже нормальным голосом. – Иначе – как нам говорил твой дед – иначе он обидится и принесет подогретую бизонью лепешку, а мы польем ее водой и вдохнем этот пар в легкие.

– Чушь собачья.

– Именно, – тут же бросает в ответ Гейб.

– Вот, – говорит Касс, протягивает руку за спину Гейба за… да, церемониальной клюшкой для гольфа. Конечно.

Ею он приподнимает клапан входа настолько, чтобы Виктор просунул внутрь одну ногу. Вместе с ней в потельню проникает прохладное дуновение ночного воздуха.

– Осторожно, – говорит Виктор, проверяя, свободен ли путь. Убедившись, он просовывает внутрь лопату. На ней покачивается камень, раскаленный настолько, что по нему со всех сторон стекают тонкие струйки лавы.

– Спасибо, костровой, – преувеличенно торжественно провозглашает Гейб.

Озаренный внесенным светом Нат, который вынужден отползти назад из своей ямки, тоже быстро кивает в знак благодарности.

Виктор поворачивает ручку лопаты и вываливает камень в ямку вместе с углями и пеплом, которые набрал на лопату. Вихрь искр взлетает к куполу потолка.

– Ты смочил спальные мешки и все остальное? – спрашивает Гейб, наклоняясь к Кассу.

– Они бы пахли псиной, если бы я это сделал, – шепчет ему Касс в ответ.

Гейб кивает, еще раз проверяет ткань вокруг них.

– Собачья шерсть горит? – спрашивает он чуть слышно.

– Спасибо, – обращается Касс к Виктору.

– Еще один на подходе, – говорит Виктор.

Горячие камни лежат в углублении, – в нем могут поместиться еще три штуки, и все, – и клапан опускается, теперь их лица подсвечены снизу тусклым красным светом. Гейб смотрит на Ната и говорит:

– Последний шанс, парень.

Нат отрицательно качает головой.

Касс вытягивает руку за спину, придвигает к себе бочонок. Черпаком служит алюминиевый ковшик, похожий на кухонный. Касс начинает гудеть, напевать себе под нос, все громче и громче, потом опять тише, под барабанный бой у себя в груди, а Гейб ловит этот ритм и начинает подпевать в такт. Когда они были детьми, они всегда называли барабанщиков круглыми дураками. И вот теперь они сами задают ритм.

Гейб качает головой, удивляясь происходящему, и наращивает ритм своего гудения, и не может сдержать улыбку. У него в правом переднем кармане штанов, которые висят снаружи на спинке стула, лежат пять двадцаток, и по крайней мере три из них принадлежат ему – было бы восемьдесят долларов, но Денора спокойно заработала свою двадцатку на штрафных бросках.

– Начали, – говорит Касс, прерывая на мгновение ритм своих барабанов, зачерпывает воду и выплескивает ее на два раскаленных камня.

Пар с шипением взлетает вверх, воздух вскипает.

Гейб бросает взгляд через камни на Ната и в первый раз видит намек на неуверенность в глазах мальчика, и на долю секунды в памяти Гейба проносится воспоминание: он видит себя в боковом зеркале своего грузовика, когда Ди спросила, не охотится ли он снова, и ему показалось, что он заметил черные волосы позади своего отражения, взлетевшие над кузовом.

Только этого не может быть. И собаки тоже ничего не почуяли. Собаки же глупые.

Гейб глубоко вдыхает жар и задерживает его в себе, задерживает и сидит с закрытыми глазами.

Желтому хвосту тоже уготована смерть[42]

Виктор втыкает лопату в землю после того, как приносит в потельню следующий камень, – ему приходится сделать это дважды, чтобы она прочно держалась, – потом идет к своей машине. Не для того, чтобы прислониться к бамперу, пока его снова не позовут, а чтобы сесть на переднее сиденье и включить переднюю панель. Он наклоняется к ней и достает кассету с записями. Подносит ее к верхнему фонарю и смотрит на нее, щурясь, потом переворачивает на нужную сторону и вставляет в проигрыватель.

Из машины выплескивается барабанный бой. Барабанный бой и пение. В потельне было достаточно жарко в последние полчаса, и оттуда не доносилось ни пения, ни разговоров, вообще ничего. В последний раз, когда он поднимал клапан, он оглядел одно за другим покрытые потом лица, по очереди оценил каждое, потом кивнул, вывернул содержимое лопаты, и зеленая куртка снова опустилась на место.

Может, действует? Может, парню поможет?

Теперь он смотрит на зеленые огоньки приборной доски, достает из-под нее наушники и переключает на них звук. Потрескивающая тишина отскакивает прочь от крыши автомобиля, от стоящего там динамика. Это громкое ничто, наполненное пустотой и равнодушием. Виктор нажатием большого пальца выпускает звуки наружу, нажимает несколько кнопок или переключателей, и волна барабанного боя и пения наконец-то взлетает с крыши машины в ночное небо, он даже отшатывается назад от такой внезапности. Звуки нарастают, заполняют ночь.

Внутри потельни кто-то одобрительно два раза вопит, приветствуя эти звуки.

Виктор кивает в ответ, ему это нравится.

Он возвращается к костру, перемешивает его лопатой и замечает, что искры относит в сторону тренировочной куртки сына. Он спасает ее от сотен летящих по воздуху угольков, сворачивает и кладет на сломанный стул, стоящий возле парильни наподобие приставного столика, чтобы Натан нашел ее, как только выйдет оттуда. Затем помешивает угли в костре, наблюдает, как искры взвиваются и летят все выше, будто по невидимому дымоходу, потом прислоняет лопату к мусорной бочке, чтобы осмотреть ружье.

Убедившись, что оно не заряжено, он дважды передергивает затвор, вскидывает к плечу, словно целится в добычу, и из всех мест в темноте, куда он мог бы направить ствол, он целится прямо в тебя, в твою голову, она все еще повернута в сторону, и только правый глаз смотрит на него вдоль ствола этого ружья.

Даже не успев подумать – именно так и нужно поступать, когда в тебя целится охотник, – ты отскакиваешь назад.

И все же он замечает… не тебя, а твое движение. Некий намек.

Он опускает ружье, вглядывается в ночь.

– Джолин? – зовет он. – Это ты, девочка?

Не получив ответа, он растягивает губы и издает резкий свист, дважды хлопает по штанине джинсов.

Но ты не собака.

Более того… собак здесь нет. Больше нет.

Он ставит на место ружье, все время всматриваясь в темноту. Двигаясь в основном на ощупь, он вытаскивает из кучи три длинных щепки и сует их в угли. Через несколько мгновений одна из них загорается, а потом ярким оранжевым пламенем загораются и остальные.

Виктор стоит перед костром, его темный охотничий силуэт все еще всматривается в темноту, он снова взял в руки ружье, будто подчиняясь рефлексу, и держит его наискосок, низко опустив дуло.

Из потельни раздается еще один возглас «хо», на этот раз от Натана – в первый раз именно он требует поддать жару.

Виктор всматривается в темноту, потом в конце концов отворачивается, берет вместо ружья лопату, вставляет ее лезвие под горящие поленья и извлекает оттуда камень. Встряхивает лопату, с нее сыплются пепел и угли, перехватывает ручку повыше левой рукой в перчатке и идет боком к потельне.

Виктор стучит ногой по клапану, клапан приподнимается на блестящей серебристой подпорке и остается приподнятым. Внутри он видит три мокрых лица, каждое уже выглядит обессиленным. Вываливает следующую порцию раскаленных камней, и только успевает вынуть лопату из потельни, когда одна из лошадей издает ржание, такое громкое, что больше похоже на вопль. Виктор так сильно вздрагивает, и мог бы уронить горящий камень, если бы на лопате еще что-нибудь оставалось, но это же просто глупая лошадь.

И все-таки Виктор вглядывается в окружающую ночь, его глаза шарят по темноте, пытаясь рассмотреть чью-то фигуру.

Если бы у него хватило ума, если бы он прислушался к лошадям, его бы уже здесь не было.

А ты бы не ушла, ты бы не смогла.

Ты стоишь над своим теленком до тех пор, пока можешь устоять на ногах, а потом стараешься упасть так, чтобы твое тело его прикрывало. А потом возвращаешься десять лет спустя и стоишь у самой границы света от костра, твои пальцы на опущенных руках сжимаются и разжимаются, а глаза почти не моргают.

Он также не может бросить своего детеныша, как и ты.

И теперь он выходит из своей машины с фонариком. Луч света вонзается в окружающую темноту.

Ты распластываешься на земле, позволяешь жару опалить тебе спину.

Но он все равно знает. Ты ощущаешь по запаху пистолета у его бедра. А теперь его тошнотворный маслянистый привкус у него в руке.

– Давай, выходи! – кричит он, его слова катятся в темноту и уходят в никуда.

Лошади еще раз его предупреждают, их предостережение звучит так ясно, так настойчиво, так просто и понятно.

Он получил свой шанс. Сам виноват, ему не следовало приезжать сюда.

Теперь луч света рывками освещает пространство позади прицепа: пройдет два шага, осветит фонарем все вокруг, потом снова рывок вперед, повторение.

Когда он сворачивает за угол, ты можешь наконец выйти в колеблющийся свет от костра. Бело-коричневая лошадь, выражающая свои мысли понятнее остальных, топает копытами, кивает, трясет головой.

Ты точно так же киваешь ей в ответ.

Те двое, которые тебе нужны, голые и беспомощные сидят в трех шагах от тебя, в потельне.

Гэбриел Кросс Ганз, Кассиди Видит Вапити. Единственные двое, оставшиеся в живых после того снежного дня.

Но ты не хочешь, чтобы тебе опять прострелили спину. Ты до сих пор чувствуешь боль после того раза, тебе не нужно, чтобы этот папаша выстрелом разворотил эту дыру снова, раньше, чем ты закончишь.