Стивен Джонс – Только хорошие индейцы (страница 26)

Они весь день подползали на животе, и стадо знало, что они там, их тела издавали такой едкий запах, они ползли очень громко, но трава была такой вкусной, а горизонт таким открытым по обе стороны от охотников. Все стадо могло убежать, когда возникнет необходимость, они могли вонзить в землю копыта, прижаться друг к другу бедрами и броситься наутек, подобно гонимому ветром дыму полететь по расстилающейся перед ними прерии и собраться вместе в знакомом глубоком овраге. Вода, бегущая по его каменистому дну, уже журчала в их головах. По ее вкусу они точно знали, с какого места в горах она течет и какой путь проделала перед тем, как попасть сюда.

Однако они ничего не знали о поездах. В отличие от охотников.

Когда локомотив со всеми товарными вагонами с грохотом пронесся мимо, издавая запах горячего металла, им показалось, что все рельсы встали дыбом из травы. Они превратились в мелькающую, движущуюся стену из искр и ветра, сквозь которую не мог пробежать ни один олень (один попытался), а визг и скрежет огромных металлических колес заглушил треск охотничьих ружей, стреляющих одно за другим, пока грохот ружей и грохот поезда не слились в один звук. Несмотря на то что ты сидишь на заднем сиденье этой невероятно быстрой машины, ты все равно чувствуешь головокружение от едкого запаха этого воспоминания, и сидящий рядом мальчик отодвигается еще дальше от тебя, но в тот день игра была честной, и виновато было само стадо.

Надо бежать, как только почуял в воздухе запах охотников. Как только подумал, что это может быть их неприятный запах. Еще один пучок травы того не стоит. Даже если он вкусный и сытный. Даже если он тебе позарез нужен.

Память о том дне хранилась в стаде, передавалась подобно знанию о том, что такое фары; о том, что блоки соли в дневное время не для оленьих языков; и что привкус дыма говорит: надо бесшумно уходить в другое место, опустив голову. За знание о поездах была заплачена высокая цена, а та зима была очень тяжелой, ведь, чем меньше копыт, тем больше волков, но стадо уже не паслось рядом с городом, и они никогда не доверяли металлическим рельсам, где бы их ни встречали, знали, что они могут встать дыбом и внезапно превратиться в стену.

Они бродили высоко в горах, в отдаленных местах, где у воздуха привкус деревьев, холода и стада, в тех местах, куда никогда не добираются грузовики.

Пока один из них все-таки не добрался.

Ты сжимаешь губы на заднем сиденье мчащейся машины и вспоминаешь этот день.

Загнанная в угол мать-вапити будет отбиваться копытами, рвать зубами и даже пытаться защитить тебя своими собственными сухожилиями, и, если ничего не поможет, она восстанет из мертвых даже спустя много лет, потому что ничто никогда не кончается, и все всегда только начинается.

Отец семейства высаживает тебя на стоянке возле бакалеи, откуда, как ты говоришь ему своим новым голосом, ты позвонишь своей тете, но на самом деле ты ныряешь в другую машину, которая даже не заперта. Оттуда ты забираешь дорожную сумку, полную одежды, не обращая внимания на голодных собак, которые ходят вокруг тебя кругами, скалятся и щелкают зубами в воздухе, жесткая шерсть на хребте стоит дыбом, хвосты прижаты к нежным частям тела.

Ты щелкаешь зубами в ответ, смотришь, как они рычат и брызгают слюной от ярости, корчатся, им так хочется схватить тебя, но еще больше им хочется, чтобы ты исчезла.

Город такое забавное место.

Нельзя избавиться от раздражающих тебя собак, не вызвав еще большего раздражения. Но ты здесь ненадолго.

Вот еще одно правило стада: никогда не оставаться на одном месте. Надо двигаться, все время двигаться.

Однако сначала он находит одного из их телят, которая сидит на уроке географии, – девочка, девочка, девочка, не «теленок». И у этой девочки есть отец, которого ты помнишь, а у этого отца есть друг, которого ты тоже помнишь, с того самого дня, когда смотрела вверх на длинный заснеженный склон, а их чудовищные силуэты чернели на фоне неба.

Для них прошло десять лет – почти другая жизнь.

Для тебя это произошло вчера.

Девочка

Ее зовут Денора. Отец девочки говорил, что ее должны были назвать Деборой, так как это имя носила одна из ее покойных теток, но у него всегда был не очень хороший почерк, а потом он улыбался своей фирменной улыбкой, кривя рот в правую сторону, от которой, наверное, падали все девочки в старших классах школы, сто тысяч банок пива тому назад.

Ее отца зовут Гэбриел Кросс Ганз. Он своим выстрелом проделал дыру в твоем позвоночнике, лишил тебя ног.

Сейчас, на уроке географии в восьмом классе Деноры, за шесть дней до индейки в День благодарения, мистер Мэсси говорит, что пока подробности неизвестны, что, возможно, дорожный патруль застрелил того коренного американца у самой резервации, что это необязательно были добровольцы или нацгвардия, несмотря на то что в этом штате их полно и все они надеются быть первыми.

– Коренного американца? – переспрашивает мистера Мэсси Глухарь. – Я думал, это был черноногий.

Глухарь – это хип-хоп прозвище Амоса Охотника-на-Бизонов.

Класс становится на его сторону против мистера Мэсси. Не потому, что их это волнует, а потому, что им нравится изводить белого учителя.

Глухарь Амос – он заслужил свое имя – встает с места и кричит: так ли уж сильно отличаются патрульные полицейские от идиотов с ружьями? На что Кристина, или кто там сидит у окна, возражает: тот убитый индеец, которого никто в резервации толком и не помнит, убил свою жену, вырвал из ее чрева младенца и выдернул у нее все зубы. Какая разница, кто его за это застрелил? В итоге раздается все больше других громких голосов, и встают другие ребята, а некоторые из них уже плачут, огорченные этой трагедией, и, наверное, сегодня не будет никакой географии.

Денора листает свою тетрадь на пружинках, находит чистую страницу и задумывается, действительно ли она помнит того застреленного черноногого. Конечно, она помнит его имя. Его имя было шуткой, только шутку эту могли понять лишь его почившие родители, которые, вероятно, случайно услышали это имя на уроке истории[25]. Но трудно подшучивать над тем, что она реально помнит, отделив от того, что ей говорили раз двадцать или тридцать.

Правда, у нее сохранилось какое-то смутное воспоминание о ее отце и Кассиди, как он теперь просит его называть, несмотря на то что это девчачье имя. В субботу перед рассветом они прошли через гостиную, а Денора спала на диване, она совсем малышка, еще даже не ходила в детский сад. У двери стояли двое еще не умерших индейцев: тот, с именем-шуткой, которого только что застрелили возле Шелби, и Рикки Босс, который, она точно знает, умер потому, что его избили около бара в Северной Дакоте. Если только это не был кто-то другой. Но она точно знает, что это было в Северной Дакоте.

В любом случае Денора помнит то раннее утро в гостиной не потому, что это было в субботу перед Днем благодарения, и не потому, что ее настоящий отец и Кассиди разговаривали слишком громко за горячим-горячим кофе. И не потому, что ее разбудил стук в дверь, когда она спала на диване. Ее настоящий отец быстро зашагал к двери, чтобы она не хлопнула, а Кассиди шел за ним следом. Это пришли сонные и невыспавшиеся Рикки Босс и теперь мертвый Льюис, с ружьями, висящими на плечах. Денора помнит обо всем этом десять лет спустя только потому, что когда Рикки Босс отхлебывал свой кофе, а пар поднимался перед его глазами подобно вуали, он смотрел прямо сквозь него на лежащую на диване Денору, будто знал, что должно произойти в тот день, на охоте, и хотел вместо этого просто остаться в доме и допить свой кофе.

Она хотела бы попробовать нарисовать эту сцену. Когда она еще рисовала.

Она увлеклась рисованием два года назад, в шестом классе. Сразу же после посещения музея. Учебный проект всего класса. Не имело значения, что они все рисовали просто в блокнотах на пружинках. Мисс Пиз, она теперь ее тетя, объяснила, что в давние времена такие блокноты служили в качестве гроссбухов.

Денора никогда бы не призналась, но в тот день она поверила мисс Пиз.

Она сидела во втором ряду, и ей даже не пришлось закрывать глаза, чтобы представить себе старинную хижину, а в ней всевозможные вещи для продажи: шкуры бобров, трубки, пучки душистых трав, большие куски вареного бизоньего мяса, нанизанные на коричневую жилу, похожую на веревку (чтобы подвешивать на колышки), плоские полоски пеммикана (гадость), расшитые бусами и бисером сумки, как в лавках для туристов, с большими клапанами, чтобы показать вышитые узоры, и, где-то в углу, стопка чистых гроссбухов. Она знала, что ей нужно только нажать на клавишу быстрой перемотки вперед и держать на ней палец, пока у хижины не отрастут плечи и она не превратится в строение, в склад, заполненный целым рядом полок со школьными принадлежностями. А эти гроссбухи стали блокнотами на спиральках, точно так, как говорила мисс Пиз.

Тот день казался ей волшебным, когда она открыла свой блокнот на новой, чистой странице, этот современный гроссбух. Она представила себе, что находится в музее, даже вообразила, как шестиклассники один за другим подходят к стеклянной витрине и смотрят, как это делали старики в те времена, когда спиральные блокноты были повсюду, в те несколько лет, когда у индейцев были только резервации, до того, как они вернули себе всю Америку.