Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 66)

Но я здесь говорю с кем-то, говорю о том, что не могу спрятать в своей голове. Мне уже не семнадцать. Мне постоянно приходится напоминать себе об этом, я уж не говорю о том, что та бойня все продолжается и продолжается, и кажется мне, что она прорывается сквозь прошедшие годы, притворяется, что спит, чтобы забрать еще кучу жизней в свою грудь.

– Это все… как обычно? – говорю я Лете о том, что происходит здесь на сей раз.

Лета пожимает плечами, типа согласна, она вроде как и сама до этого дошла, потом она морщится и быстро закрывает глаза, и я понимаю. Не стало Баннера.

Когда способность говорить возвращается к ней, она, лукавя на все сто процентов, говорит:

– Твой отец тут бесновался, да?

– Я предполагаю – отвечаю я. – Но я… Все это лишено смысла. Чей-то отец лишился головы у школы? А Фил Ламберт лежит мертвый на своей кухне.

– Твой отец тоже был там?

Я отрицательно качаю головой: нет, я не думаю, что был.

– А что Ангел? – спрашивает Лета, окинув меня подозрительным взглядом. – Она не ты?

– Ты это серьезно?

– Я… я не знаю.

– Я так довольна собой.

– Я ведь о чем – она похожа на тебя.

– Спасибо за комплимент.

Лета легонько толкает меня локтем, а я морщусь – у меня все болит.

– И кто-то убил Хетти Йэнссон с ее бойфрендом и этого… Уэйна Селларса?

– По какой причине?

– Они видели того, кто тащил Грейсона Браста.

– Что еще за Грейсон?

– С кладбища, – говорю я, отмахиваясь от объяснений. – А еще охотинспектор тут шнырял, пожар – его рук дело.

– Сет Маллинс?

– Он в трауре и хочет, чтобы все об этом знали.

– В трауре по Фрэнси?

– По ней и по Рексу Аллену, тоже подвернулся.

– Мертв?

Я киваю, мне ненавистно, что приходится вспоминать об этом.

– Как долго меня не было? – с недоумением спрашивает Лета.

– Я знаю.

– Что… – Лета поднимает голову, чтобы сдержать слезы, начинает снова голосом более слабым, потому что, как я думаю, именно это ей и важно узнать: – Так что тогда здесь делал Бан?

Я делаю глубокий вдох, потом выпускаю из себя воздух, словно дым от сигареты, давая ей понять, что слышу ее, что это важная часть. Так что мне придется объяснять все правильно.

– Те, кто не эвакуировался из-за пожара, пришли сюда с бензопилами и топорами, чтобы…

– С бензопилами?

– Да. И с топорами. Неужели никто не знает, где мы живем? Лана Синглтон или кто-то из них предложил деньги для спасения… этого.

Терры-Новы. Нового мира. Который нужно было сжечь раз и навсегда, думаю я. Или я так думала прежде? Уже приблизительно лет восемь?

– Я думаю, мой отец поджидал их, – добавляю я, будто это все объясняет. – А эта кирка…

– Хендерсон убил ею Голдинга, – говорит Лета. – Или Голдинг Хендерсона? Она ведь вроде была утрачена.

– Утрачена в прошедшем времени.

– В очень прошедшем.

– Прошедшее некуда.

– Ты в тюрьме когда-либо изучала всякую готическую дребедень?

Я уж и не упомню, сколько раз объясняла ей разницу между «в тюрьме» и «в заключении», но Лета настаивает на своем. Потому что никогда там не была.

Надеюсь, она будет путать эти понятия до конца дней.

– Типа фильма «Готика»? – спрашиваю я, пытаясь говорить в ее тоне. – Или серии «Американская готика» – кто-то стучит в дверь?

– Типа «возвращение изгнанных» и всякое такое, – говорит Лета, отгоняя наукообразность, как надоедливую муху. – Я была… я говорю, это похоже на слэшер, как ты думаешь? Темные тайны всплывают по прошествии заранее отведенного числа лет? Я говорю про кирку. И… твоего отца.

– Я не сдаю тебя в полицию за то, что ты с ним сделала, – говорю я ей, наверное, в пятидесятый раз с 2015 года. Ну, хорошо, с девятнадцатого – какая разница?

– Хотя я своими руками сделала это? – отвечает мне Лета. Это ее всегдашний ответ.

– Ты его не убивала, – говорю я ей.

– Я, мой пилот…

– Я говорю о тогда. Этой доской сенобитов.

– Уж скорее битой Нигана.

– Кого?

– Ты его тоже не убивала, но тебе это сошло с рук, – говорит Лета. – Я только хочу сказать, что он здесь и есть темная тайна, щадящая. Это типа… типа, если ты пишешь что-то правдивое и ужасное на бумажном листе, а потом закапываешь его в землю? Вот только бумага медленно начинает разворачиваться, и… и наконец кто-то видит уголок, вытаскивает лист и читает, что на нем написано.

– Он это заслужил.

– Как и Фредди, – говорит Лета. – Это не помешало ему вернуться, верно?

С этим не поспоришь. Но возразить я все же могу по другому поводу:

– Ты думаешь, что бумага не сгниет, прежде чем начать разворачиваться?

– Давай не будем придираться к словам. Так сколько убийц мы насчитали на настоящий момент? – спрашивает Лета и щурится, словно считает в уме.

– На одного меньше, – говорю я, кивая в сторону пятна на вертолетной площадке.

– Но если один из них все еще там… – говорит она, имея в виду город.

– Там Эди, ты права. И забыла сказать. Мне кажется, я видела… Не знаю. Какой-нибудь Чаки?

– Размером с лепрекона, ты хочешь сказать? Искусство изготовления кукол? Той куклы, что ненавидела Карен Блэк?

– «Выводок», «Оно живо», «Существо в корзине», «Кровавый день рождения», «Сигарета с травкой», – говорю я, имея в виду «да».

– «Деревня проклятых», – добавляет Лета.

– Годится. Но если это слэшер, – говорю я, размышляя вслух, – то кто на этот раз последняя девушка?

– Не я, – отвечает Лета, пожав плечами, давая понять, что это очевидно.