Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 40)

– Спасибо, – говорю я и вываливаю вилку, ложку и нож из салфетки на стол, предполагая, что мне придется поморщиться от звона, с которым они ударятся о столешницу, но…

Пластмасса? Тоже посеребренная, но определенно не металл, как у Ланы. Я взвешиваю вилку в руке, чтобы убедиться.

– М-м-м, – говорю я словно нечаянно.

– Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя… неловко, – говорит Лана, похлопав кончиками пальцев правой руки по моей руке, держащей вилку, словно убеждая меня, что все в полном порядке.

– Спасибо, – говорю я и вонзаю вилку в пасту, не понимая толком, что сейчас произошло. Но? Если бы мне дали на выбор пластмассовые и металлические столовые приборы, я бы выбрала пластмассовые. Но я не уверена, что хочу, чтобы она знала это обо мне, потому что тогда мне придется додумывать, что еще она обо мне знает. И откуда.

Лапша имеет какой-то благовонный запах, и я думаю, что никогда такой приправы не ела.

– Я рада, что вы здесь, – говорит Лана, промокая губы салфеткой, словно у нее когда-то они были измазаны жиром. – Мы быстро переберемся на другой берег, и я знаю, что у вас… неотложное дело. Но я чувствую, что вас раздирают некие неразрешенные противоречия. Между вами и консорциумом, я имею в виду.

Я сдаюсь – с необыкновенно скользкой лапшой мне не справиться, вонзаю зубы в крылышко. Мне удается прокусить кожицу с первого раза, но мяса получаю нуль.

– Можно сказать, что за этим стоит целая история, – говорю я ей, обходя приблизительно двадцать словесных мин, чтобы произнести эти слова.

– Я просто хочу, чтобы вы… знали, – говорит Лана, снова прикасаясь к наружной стороне моей ладони. – То, что было, осталось в прошлом. Мы… все мы совершали ошибки. Но именно поэтому я теперь и здесь, верно? Как говорят бойскауты: «Когда ты будешь уходить из этого мира, он твоими трудами должен стать лучше, чем был, когда ты в него пришел»? Это все, чем я хочу заниматься в течение того года, что проведу здесь.

– Года? – спрашиваю я после очередного откусывания.

Лапша так или иначе хороша для приглушения острой приправы крылышек.

Лана взмахивает рукой у себя перед лицом и морщит нос. Потом говорит:

– Лем, Лем! Прошу тебя.

Она говорит о сигарете, которую он только что закурил, – каким образом она отличает сигаретный дым от дыма пожара, мне неведомо. Но она ведь мать, правда? Лета говорит, что матери чувствуют такие дела. Она в другой стороне дома отличает игровые звуки, издаваемые Эди, от звуков боли. Отличает дыхание во сне от дыхания в притворном сне и все такое вплоть до нюансов, о которых я даже не подозревала.

Лемми добродушно похихикивает в ответ на укор матери по поводу курения и уходит вдоль перил своей широкой походкой, словно, не окликни его мать, и сам пошел бы.

– Да, год, – продолжает Лана. – Лем ведь вот-вот окончит школу? Ему, кстати, нравится ваш класс. Я так рада, что мы не решили… я рада, что его зачислили. Вы ему определенно нравитесь, он считает вас своего рода наставником.

– У него хорошая голова на факты, – говорю я, умудрившись содрать кожицу с еще одного крылышка. А вот о чем я не говорю: когда у училки начинается та дрожь, которую могут улавливать другие курящие, то Лемми, выходя из класса на угол моего стола, оставляет одну сигарету.

Может быть, другие учителя любят ярко-красные яблоки, я не знаю. А эта питается никотином.

– Но вы же не можете снести Лагерь… я говорю о лагере Уиннемакка, – говорю я, повторяя паттерн речи Ланы и тут же начиная ненавидеть себя за это.

– Но это так небезопасно, – говорит Лана на мгновение перехватывая мой взгляд. – И… и все эти дети.

– Крейн Хауэрт, Антея Уокер, Джексон Стоукс и Мелани Триго, – произношу я, наконец добравшись до замечательного мяса крылышка.

– Прошу прощения? – говорит Лана, ее вилка с двумя полосками лапши все еще витает над тарелкой, потому что она явно принадлежит к тем женщинам, которые на самом деле не едят, а просто делают вид.

– Это ребята, которые умерли в шестидесятых, – говорю я. – Я ведь учитель истории – вы же знаете?

– Их было всего четверо? – спрашивает Лана, потом вытягивает губы, словно жалея, что не сформулировала лучше.

Но я поняла ее мысль: четыре не так уж и много, если сравнивать со всеми, кто погиб на первой яхте Терра-Новы. И вообще ничто в сравнении со следующим вечером. Или в 2019 году.

Но это больше, чем ворчание работяг, которых убил и спрятал Тео Мондрагон.

Я выдавливаю воздух через сжатые зубы.

– Что с вами, дорогая?

– Язык прикусила, – бормочу я.

– Вы?

Мне приходится вместо ответа только улыбнуться, она говорит, что я не из тех, кто на укус отвечает укусом. Но, как я думаю, важнее то, что это были первые искренние слова Ланы, сказанные здесь. И? Я не ненавижу ее, хотя мне и нужно ее ненавидеть. Но я чувствую в этом проделки дьявола, разве он не присутствует здесь?

– Спасибо вам за еду и одежду, – говорю я, отодвигая от себя на несколько дюймов тарелку. – Но если вы пытаетесь уговорить меня отозвать мое имя из этой петиции…

– Я ее тоже подписала, – негромко говорит Лана. – Я не знаю, как Деб Хааланд упустила это переименование, когда… переименовывала все остальные в прошлом году.

Я смотрю на перила, на деревья за ними, прекрасно понимая, что должна подыгрывать, дать несколько примеров, вот только… Что еще за Деб?

Если речь не про Айдахо, то я про это ничего не знаю – не изучала. Извините, мистер Холмс.

– Ух ты, – раздается голос Лемма.

Мы обе переводим глаза на него – одна из нас с благодарностью, другая с раздражением, – а он показывает нам в сторону… в сторону Терра-Новы.

– Не такое это озеро и большое, верно? – говорит Лана, вставая и складывая свою салфетку, взяв ее с края стола, может, так поступают все богачи, не знаю…

Я скручиваю в шарик мою салфетку, оставляю ее на тарелке с двумя костями и избытком мяса на них. Но в подростковые года я много раз видела, как Фарма ломает такие вот кости, чтобы высосать из них костный мозг, закрасить им свои зубы, а потом наклониться ко мне, производя чавкающие звуки – звуки Лектера, пойму я спустя годы. При этом несколько влажных крошек вылетали из его рта и прилипали к моему лицу.

«Мне бы хорошо стать вегетарианкой», – думаю я.

Может, на следующей неделе. И когда рядом не будет куриных крылышек.

– Спасибо, что подвезли, – говорю я и встаю, выходя из зоны действия обогревателя. Неужели температура здесь, в Терра-Нове, ниже, чем вокруг, как это должно быть при появлении призрака? Или все в порядке вещей, мы причалили, где причалили: призраки – это естественные воздушные кондиционеры природы.

– Я на минутку, – говорит Лемми матери, открывая дверь в фальшборте, чтобы мы могли спуститься по трапу на пристань.

– Ошибка, ошибка? – говорит Лана, вставая в дверях и не пропуская его своими ста пятнадцатью фунтами, что оставляет откинутую дверь мне, и только мне.

– Ну ма-а-ам, – хнычет Лемми.

– Там люди умирают? – вопрошает ему в ответ Лана, добавляя эмоций бровями – вздергивая их наверх. Как и тон своего вопроса.

– Она права, – говорю я Лемми. – Я не могу нести за тебя ответственность.

– Я как-нибудь и сам разберусь.

– Я только… Ты слушай свою мать!

Лана благодарно кивает мне, а я выхожу в дверь фальшборта, переношу свой вес на третью ступеньку трапа, и меня раскачивает сильнее, чем мне хочется, так что первый мой порыв – запаниковать и вцепиться в перила.

Но только не у них на глазах.

– Возьмите свою одежду! – доносится до меня голос Ланы.

О да.

Спасибо за треники, Терра-Нова. Они искупают все. Теперь все забыто. Теперь эта земля ваша, считайте, вы же получили компенсацию.

Идиоты.

Я спускаюсь на пристань, машу, задрав голову вверх, – все, мол, в порядке, и чуть ли не чувствую, как Тиара Мондрагон летит с верхней палубы старой яхты, чтобы упасть ровно на то место, где сейчас стою я, ее глаза широко открыты и неподвижны, смотрят на яхту, словно с обложки «Мертвого штиля». И, я думаю, так она и смотрела приблизительно в то время. Так она смотрит до сих пор.

«Это все ерунда, ты просто валяешь дурочку», – говорю я себе, мои руки сжаты в кулаки, я иду, как робот, по пристани, полностью осознавая, что все видят меня, что Лана Синглтон ухватилась своими маленькими руками за полированный алюминий перил там, наверху, на палубе этого «Корабля-призрака», губы ее поджаты, глаза теперь, когда ей можно уже не делать доброе лицо, равнодушные и мертвые.

«Глаза куколки», – изрек как-то Квинт.

Этим почти все и сказано.

«Но не оглядывайся, смотри только вперед», – всегда говорит мне Шарона.

Я так и делаю. В один прием я перешагиваю приблизительно через две с половиной пластмассовые доски, мостки покачиваются под моим весом, и по воде расходятся небольшие круги, словно извещая о моем появлении.

Хорошо, отлично. Да, я вернулась, сучки. Волосы у меня другие, я стала старше, подводка карандашом для глаз у меня почти незаметна, и это не то чтобы та экипировка, которую я бы выбрала, но я все же остаюсь той, прежней, озлобленной девушкой, ее пальцы сжаты в кулаки.

Так обычно ты говоришь, если испугана, я это знаю. И когда ты не произносишь вслух то, что у тебя на уме.

«Вдох, – говорит Шарона. – А теперь выдох. Молодец, молодец».