Стивен Джонс – Полукровки (страница 45)

Я не знал, какой рецепт будет у меня. Я даже подумать не мог о нежелании обращаться.

Квартира овцы была на первом этаже, номер 110 на углу.

Он вошел, наверное, долго грел банку с ланчем, затем проверял, нет ли на его мочалке-бороде капель.

Наверное, это будет для него странно – ощутить это после стольких лет спокойствия.

Я сунул руки в карманы, расправил плечи и пошел дальше, не оборачиваясь.

Теперь он был где-то там. На работе, для которой требовалась желтая каска. И у меня не было денег на обратный автобус, я даже забыл взять бесплатный социальный билет.

На сей раз Либби собиралась спросить меня. Обычно я мог отбрехаться, мой рюкзак стратегически висел на стойке.

Но я приду, когда стемнеет, так что вопросы будут.

Глупо было идти за ним сюда. Ну узнал я, где он живет. Отлично. Теперь – рассказать Даррену и Либби или защитить его, пусть побегает за всех нас?

Я предатель или убийца?

Я пошел, пнув камешек, который должен был полететь в канаву.

Вместо этого он в последний момент отскочил, отрикошетил от бордюра и взлетел, попав по днищу под белой полицейской дверью.

Того «Монтерея».

Овца проехал квартал и запарковался на моем пути, поджидая меня.

Я повернул вправо, чтобы пройти через пустое машино-место.

Я собирался перепрыгнуть через ограду. Пройти всеми местами, которыми и кот не пролезет. Куда даже полицейская машина c приостановкой эксплуатации не пройдет.

– Эй, – сказал он. Я продолжал идти. – Думаешь, что я больше не чую запахов? – сказал он тише, более заговорщически.

Это заставило меня остановиться.

Он учуял меня. Или тех, с кем я жил.

Но, может быть, меня.

Я косо глянул на него без намека на улыбку.

– Садись, – сказал он. – Подброшу тебя до твоего книжного.

Вервольфы не могут сказать, что не созданы ездить с чужаками. Вервольфы сами чужаки.

– Я не кусаюсь, – сказал овца, отступая к задней двери на его стороне. Чтобы открыть ее для меня. – Больше не кусаюсь.

– Откуда вы знаете, что я был в книжном? – сказал я.

– Выглядишь как книгочей, – ответил он и снова сел в водительское кресло, положил руки на руль, оставив открытой заднюю дверь как приглашение.

Я посмотрел направо-налево, поверх машины.

В этом мире были только мы.

Вервольф и овца.

Я оскалился, перешел тротуар и сел в машину.

Первое, что я понял до того, как он успел выехать на главную улицу, что дверные ручки сзади не действовали, они были бутафорскими.

Это была коповская машина.

Он направил на меня зеркало заднего обзора сквозь решетку, которая все еще была за его подголовником.

– Тебе сколько лет? – спросил он.

– Куда вы на самом деле меня везете? – сказал я, передвигаясь к центру неразделенного сиденья.

Овца снова направил на меня зеркало.

– Ты хочешь знать почему, – сказал он.

– Почему вы прячетесь, – поправил я.

Он кивнул, соглашаясь.

– Люди с… с туберкулезом обычно отправляются в такие типа лечебницы, – сказал он. – Еще с тех времен. Знаешь почему?

– Это вроде лепрозория? – сказал я.

Он захихикал, сотрясаясь всем массивным телом.

– О туберкулезе ты не знаешь, а о лепрозориях знаешь?

Я уставился на его отражение.

– Принцип тот же, – сказал он. – Прокаженные и туберкулезники знают, что с ними, так что отправляются туда же, что и все остальные вроде них. Чтобы не погубить свои семьи.

– Я не почуял никого из наших вокруг, – сказал я.

Это был блеф – насчет того, что я мог почуять. Он не стал высказываться по этому поводу.

– Наверное, тебе следовало в этой фразе обратить внимание на «погубить свои семьи».

– Спасибо, урок мне не нужен.

– Хорошо, – сказал он. – Поскольку не мне учить. Но я знаю, что случилось со мной.

– Вы позволили миру укротить себя, – сказал я. Это были Дарреновы слова.

– Если хочешь называть это так, – сказал он. – Представь, что ты влюбился… в кого-то не из стаи, скажем так.

– В человека.

– В женщину. Жену. И ты пытаешься в этом преуспеть. Больше не выть на луну. Но ведь это накапливается в тебе, не так ли?

Я кивнул с мрачнейшим видом, на который был способен.

Я знал, что это означало «да», потому что мне тоже приходилось сдерживать превращение.

– Это все нарастает, пока ты однажды не просыпаешься ночью в постели и видишь, что она превратилась в бойню. Это выходит сквозь тебя.

Я отвернулся.

Это говорили и Либби с Дарреном, прям один в один. Волк всегда прорывается зубами и когтями наружу.

Но в этом было и иное.

– Скажем, после такой ночи, после такого утра, ты вдруг испытываешь сильное желание отрастить бороду. Аж до ботинок, если это требуется.

– Почему требуется? – сказал я.

Мы были почти у парковки ломбарда.

– Чтобы вытравить этот вкус из своего рта, – сказал он. – Тебе в тот момент это кажется отличной вещью. – Он притормозил, постоянно глядя на меня в зеркало. – Это же лучшая вещь на свете, не так ли? – сказал он.

Я кивнул, все еще смиряясь с этой ложью.