Стивен Джонс – Полукровки (страница 34)

Я потянулся за банкой, чтобы сделать то, что предполагалось, но остановился, принюхавшись, что теперь стало для меня естественным. Не то чтобы я теперь нюхал лучше. Но… спальня.

Это было неправильно, как нарушение, как настоящее умышленное вторжение, но я все равно вошел.

Она пахла как глазная смолка, как тысячи ночей сна.

Как только я вошел в низкую дверь, я оглянулся назад, на стену. На то, что она видела на стене перед тем, как заснуть.

Это были газетные вырезки.

Там было про Ангела с пересечения федеральных трасс на юге. Кто-то, вероятно, водитель грузовика, втайне заботился о мертвых животных на дороге. Не об оленях, аллигаторах, медведях, броненосцах и кроликах, но о собаках и койотах.

Настоящий Оборотень в Небесах.

Это вернуло меня на четыре года назад, к воспоминанию о Даррене, который однажды вечером разыгрывал в гостиной тореадора. В его рассказе грузовики играли роль быков. И его работой было выступать со сбитыми животными, балансировать на белых полосах, чтобы большие фургоны могли проехать мимо, в дюймах от его носа.

Ныряя между фарами, он стаскивал мертвых в канаву.

Привык к той работе, что, вероятно, была работой местных полицейских – сваливать собак и койотов в кювет.

Теперь Ангел на I‑20 делал для них то же самое.

Я хотел, чтобы этот Ангел был тайной обожательницей, которая собирала образцы, делая с ними эти свои «карточки поведения», собирая, как мозаику, их скелеты, делая то, что считала наукой, но затем я увидел это так, как должна была видеть это она – с чем она ассоциировала это.

Не возле ли сбитой мелочи на дороге на перекрестке трасс она снова нашла дерьмо единорога?

Вот как она находила нас, штат за штатом. Потому что Даррен всегда вылезал из кабины, чтобы посмотреть, не знакомый ли кто это размазан по дороге. Ей оставалось только ехать и ехать, пока сбитых животных вдруг не становилось мало, а потом бродить вокруг в высокой траве и ждать, не блеснет ли что в свете ее фонарика.

Дерьмо.

Я повернул от стены к кровати. К ее ночной тумбочке.

Под лампой был привинчен старый снимок в металлической рамке, в слабом отблеске верхних фар жилого фургона фотография превращалась в собственный негатив: кто-то на дороге, как на тысячах семейных снимков, которые я видел в жилых фургонах по всему юго-востоку. Поскольку это не был настоящий снимок из универмага, понять, кто там, было невозможно. Ты просто ловишь чью-то улыбку над оградой. Замечательный срез полудня, в котором вся жизнь.

Это означало, что кто бы ни был на снимке, который таинственная обожательница провезла через столько штатов, он был мертв.

Я присмотрелся поближе, мне пришлось чуть подтащить к себе рамку, но она не подалась – она была привинчена из-за всех ухабов и выбоин, в которые может въехать фургон, так что мне пришлось подойти с другого угла.

Поначалу я подумал, что это брат Дейзи, тот, который приходил говорить с нами, который никогда не снимал свои тонированные очки, словно было важно, чтобы мы считали его роботом и у него нет чувств.

Этот фотограф, стало быть, был начинающим. Иначе никак. Смотри, мам, я это сделал. Блестящие ботинки и короткая стрижка, слишком крутой рот, чтобы улыбаться в любом случае. Глаза как зеркала.

Мне пришлось потянуться к кровати, чтобы опереться, когда меня осенило, что я его знаю, знаю этого молодчика, всегда его знал.

Не по очкам, не по сложению, не по этому «матадору».

По широкому черному поясу. Из-за него торчал пистолет с инкрустированной перламутром рукоятью. На ней была серебряная звезда. Техасская звезда.

Именно из-за него мы проехали половину страны в один присест, пока не уперлись в океан, и дальше уже пути не было.

Я попытался сглотнуть, но у меня не получилось.

Через неделю Даррен снова был дома, поддавая ботинком настоящий кофейный столик.

Мы смотрели черно-белое кино про вервольфов так громко, что от него тряслись стенки трейлера.

Это был чрезвычайно забавный фильм, как и все они, но мы совершенно замолкали, когда камера выхватывала кого-то в деревьях. Когда мы смотрели волчьими глазами.

Даррен был уверен, что режиссер наверняка был вервольфом, раз снял так достоверно. Что он огибал дерево вот так, а не вот эдак.

К концу фильма он нарисовал жирную синюю пентаграмму на ладони.

Поскольку я знал, как это происходит, я упал с моего края кушетки, как только он зыркнул в мою сторону. Я уже отползал на кухню, но он поймал меня как всегда, длинно и смачно облизал ладонь и крепко прижал ее к моему лбу, отмечая меня.

– Теперь ты как я, – сказал он голосом из вервольфовского фильма.

– Это не так работает, – сказал я ему, пытаясь стереть звезду. – Меня в школу не пустят с этой татухой…

Это было вранье, я был совершенно уверен, но он поверил, помог мне ее смыть, оглядываясь через плечо, поскольку в любой момент могла появиться Либби, хотя она никогда не возвращалась домой всего через час после ухода.

– Ты такой храбрый, – сказал я ему.

– Ну ты и жополиз, – сказал он и начал тереть сильнее.

Через час, поскольку фургон все еще стоял на парковке у школы, мы снова были в фикс-прайсе, бродя в поисках забавной фигни, которую он мог бы проглотить.

Меня от этого тошнило.

– Мне в туалет, – сказал я и отстал от него.

Даррен едва ли заметил, он уже набрал гирлянд для Марди Гра [25], которые собирался разобрать и глотать одну бусину за другой как смертельную дозу.

Поскольку в туалет мне на самом деле было не нужно, я просто скользнул к полкам с игрушками в другом конце магазина и стал смотреть на Даррена в кривое зеркало. Он пытался читать предупреждение на коробке с акварельными красками вроде бы.

Чтобы сделать вид, что я делаю покупки, я снял с длинной вешалки пару ковбойских костюмов, чтобы получше рассмотреть сам держатель. Он был такой же, и дырка для него была такая же, как для держателя под банки в трейлере.

Я заменил ковбойский на один пиратский и остановился перед пластиковой маской вервольфа, которая смотрела на меня. Я оставил там пиратский.

Даррен ждал меня у кассы.

– Что-то взял? – спросил он, глядя на мои руки – не набрал ли я чего. Я покачал головой.

У него был резиновый отрубленный палец – он держал его вместо пальца, который потерял.

– Это не даст тебе его сожрать, – сказал я ему.

На парковке он перекусил его пополам. Больше он не казался настоящим – вместо кости открылась серая пена, но в шутке важно не умереть от шутки.

Была почти полночь, когда мы вернулись в трейлер.

– Ты скажешь мне, если она распсихуется? – сказал он, расстегивая рубашку.

Он уже начал ее стягивать, стоя на хромированном бензобаке своего «Петерлбилта».

– Это будет круто, – сказал я, замешивая фарш на стойке, чтобы оно было совсем как кашица. – Я думаю, «Своя игра» началась, – сказал я, заглядывая в гостиную.

Он посмотрел на меня как на чокнутого – так поздно? – но все же он был вынужден стоять здесь, переключая каналы, давя на кнопку все сильнее и сильнее, словно это могло заставить «Игру» развернуться снизу экрана.

Это дало мне достаточно времени, чтобы я успел вытащить набор фигурок из штанов.

Вервольфы могут что угодно стянуть.

Если за мной в том магазинчике следила камера, если бы кто-то увидел меня на своем черно-белом экранчике – а всегда следует предполагать, что кто-то увидит, – то они увидели бы долговязого четырнадцатилетку-правонарушителя, который снимал бы с вешалки костюм или два.

Но их разум засек бы только один костюм. Поскольку кому нужно два одинаковых, верно? У тебя одно лицо, тебе нужна одна маска.

Когда я заменил костюм, о котором они знали, на пиратский, второй уже скользнул мне в штаны спереди, где, поскольку стоил доллар, не стоил даже проверки.

Мне нужна была серебряная звезда.

Это было настоящее олово, судя по всему. Тонкая почти как фольга, но все же не пластик. Пластик застрял бы у Даррена в кишках.

Значит, бейдж.

Это было для той вдовы арканзасского полицейского, как я теперь ее называл. Тайной обожательницы Даррена. Нашей биологини, изучающей жизнь дикой природы.

Он мог бы поймать меня, крикнуть, что это такое я засунул ему в жратву.

Но не волк.