Стивен Джонс – Полукровки (страница 22)

– Я не думаю, что хоть когда-либо был хоть один вервольф-блондин, – говорит тетя биолога, придерживая тележку с корзинкой, чтобы биолог не начал таранить мать с ребенком перед ними. – Может, в пустыне? Но…

– Трудно было бы охотиться ночью, – говорит биолог, пытаясь отвлечься от фильмов о вервольфах.

– Невозможно, – говорит его тетя. – И ты к тому же еще стал бы мишенью. Единственное место, где ты мог бы, наверное, спрятаться – пшеничное поле. Или груда золота. – Для нее это забавно. Смешно. Вервольфы никогда не копят сокровищ.

– А что будет, когда ты постареешь, как Дед? – спрашивает биолог.

– Буду старой и седой, – говорит его тетя, понимая, о чем он.

– Среброспинкой, – говорит биолог. Это из фильмов о природе.

– Это лучше, чем быть желтой сверху, – говорит тетя биолога, и они на сей раз достаточно близко, чтобы дядя биолога услышал.

Он на мгновение приподнимает губу с одной стороны.

Тетя биолога берет из корзины у него и его девушки бутылку клюквенного сока и рассматривает.

– Даже не знала, что ты это пьешь, – говорит она невинно-распевным тоном.

– О, это хорошо для него, – говорит его девушка как ртом, так и глазами, беря бутылку одними кончиками пальцев, и ставит на место в корзинке.

– Забавно, – говорит тетя биолога. – Обычно он предпочитает мясо. – Чтобы показать, она берет сочный кусок мяса для жарки из распродажной витрины и взвешивает на руке.

– Красное мясо это все же роскошь, – объясняет девушка дяди.

– Роскошь, – повторяет тетя биолога и рассматривает мясо. – Значит… – говорит она, – если я сделаю вот так, это будет греховным, верно?

Она вцепляется в кусок мяса прямо сквозь пластик.

Тянет движением шеи.

Так, как человек сделал бы рукой, плечом.

Это все биологи знают.

Тетя жует, еще жует, и девушка пятится, прикрывая рот рукой, пытаясь приглушить крик, который все равно вырывается, как только ей требуется вздохнуть снова.

Тетя биолога дразнится куском пластика из угла рта, вытирает кровь о штанину. Заглатывает мясо нарочито гулко, даже не закрывая глаза.

– Не надо было так, Либ, – говорит дядя биолога.

– Ты прав, – говорит тетя биолога, доставая из корзинки бутылку клюквенного сока и отворачивая золотистую крышечку. – Вот. Тебе же нравится, да?

Дядя биолога сверлит взглядом две дырки в своей сестре. Он выбивает у нее бутылку тыльной стороной кисти. У мамы с ребенком красные пятна по всем белым брюкам, она поднимает недоуменный взгляд на тетку биолога.

– Я все еще люблю мясо, – говорит дядя биолога. – Я всегда люблю мясо.

– Дарри, что она… – говорит его подружка, но Даррен поднимает руку ладонью вверх, и она затыкается.

– Дарри? – говорит тетя биолога, ей это нравится, и дядя биолога мотает головой, словно его от этого тошнит, и это так и есть.

Когда она протягивает ему мясо, то говорит это как шутку:

– Даррю.

Он и мясо отбивает рукой.

– Я сказал, что люблю мясо, – говорит дядя биолога и проходит впритирку мимо его тети и выхватывает малыша из рук мамаши в белых брюках. Ребенок уже орет. Это потому, что дети всегда чувствуют вервольфов. Они в этом куда сообразительней собак и лошадей. – Ты ведь вот этого хочешь, верно? – говорит дядя биолога, держа ребенка выше, чем может дотянуться мамаша в белых брюках, жестко удерживая свою подружку другой рукой, чтобы он мог с фальшивой любовью поднести ребенка к своему жаждущему рту. Натасканный как раз на такого рода ситуации биолог толкает тележку за угол и ныряет в следующий проход.

Там то, что ураган оставил от колы, чипсов, арахиса.

Двигаясь медленно и расчетливо, биолог игнорирует вопли у себя за спиной, игнорирует конец света, проникающий сквозь разбитые окна в конце прохода. Он просто берет тут банку, другую. Ту бутылку – не ту бутылку. Он может сейчас не торопиться, поскольку теперь он знаменит. Он тот, кто, наконец, нашел настоящий способ распознать вервольфа.

Это те, кто никогда не повзрослеют.

Глава 9

Лейла

Ты не можешь убежать, когда ты вервольф.

Нет, не так.

Ты не можешь убежать, когда твоя тетя вервольф.

Однажды в Луизиане я попытался, а потом на другой год в Техасе, и Либби тогда даже позволила мне бегать целых три дня.

В Луизиане она не могла себе позволить снова опоздать на свою смену, она просто загнала меня, выследила от автобусной остановки до того места в деревьях, наполовину окружавших вонючее озеро. Озеро не перекрыло моего запаха, как я хотел. Или недостаточно перекрыло.

Мой план – да не было у меня плана. Я просто вышел из автобуса и пошел себе.

В Техасе было иначе.

Я мог уйти, и я это знал. Этот штат ведь достаточно большой, чтобы в нем скрыться, так ведь? Чтобы исчезнуть в нем.

В первую ночь я съел все три банки консервированной фасоли, которые стянул из трейлера. Она была холодной. Костер, который я хотел разжечь, никак не загорался. Это не имело значения. Я был на воле. Я сделал это. Небо Техаса было огромным и пустым и могло поглотить меня целиком, если бы я просто закрыл глаза и отдался ему.

Второй день я болтался вокруг платного телефона перед бакалеей, пока кто-то не оставил незапертым свой фургон, и тогда я спер полбанки «Доктор Пеппер» [20], оставленный в подставке под стакан. Это была вся дневная добыча. «Доктор Пеппер» был теплым.

На третью ночь я, наконец, обнял свои колени и расплакался по-дурацки. Когда я не смог уже контролировать свои губы, появилась Либби – оттуда, где она была с самой первой ночи. Не более чем в сорока футах от меня.

Когда она подошла, перешагнув через мой костер, который всего лишь дымил без огня, я оттолкнул ее и даже попытался ударить, чтобы она не обнимала меня.

Я был в пятом классе тогда.

Все ведут себя как дураки в одиннадцать лет.

Когда мы приехали в Джорджию, мне было четырнадцать, и я нашел другой способ сбежать – старшие классы.

Вместо того чтобы возвращаться домой, я записался на все курсы, уходил рано на уроки, задерживался поздно на специализацию.

От этого я ощущал себя Дарреном – как в тот момент, когда я вернулся в наш дуплекс среди деревьев, который мы снимали – одна половина была пустая, а другая сгорела – когда я приходил домой, я был словно призрак, который скользит по знакомому ему месту. Месту, которое я должен знать.

Я касался стеклянной пепельницы, букета пластиковых орхидей. Ложки, на которой остались горелые отметины, когда она вылетела из соленоида. Отвертки, которой Даррен вскрывал банку с чили.

Либби работала по ночам, так что мы встречались только, чтобы сказать «привет». Но инспектор по делам несовершеннолетних никогда не стучался к нам, и директор школы не присылал домой записок, которые требовали подписи, и два раза подряд мой дневник пропадал.

Если бы там стояли одни отличные оценки, Либби просекла бы, что мы с Дарреном его подделали, вложив в процесс больше трудов, чем если бы просто выучить историю Джорджии.

Но с твердой тройкой было все в порядке.

Никто ничего другого от вервольфа не ожидает.

Думаю, что и так удивительно, что мы вообще учимся.

Я учился. Всему.

По крайней мере, пока Бриттани не стала на меня посматривать.

Поскольку я не спрашивал, Даррен уже рассказал мне все о подружках. Не о девушках, а о подружках. По его словам, подружки – совсем отдельный вид. И любая девушка способна внезапно в такую превратиться. Он сказал, что некоторое время я буду их подсчитывать, а потом перестану.

Он сказал, что поначалу я решу, что научился быть хорошим бойфрендом, но мне придется научиться не прислушиваться к этому бреду в своей голове. Как только я подумаю, что понял, как сделать девушку счастливой, чтобы она осталась со мной, я снова сделаю что-то не так, и все пойдет по новой.

– Что-то не так, не знаю, вроде как сожрать ее ручного козлика? – говорила Либби, не отрываясь от игрового шоу, освещавшего наши лица голубоватым сиянием.

– Кто угодно мог сожрать того козлика, – ответил Даррен, обнажив зубы, будто ничего не мог с этим поделать.

– Кто угодно, – сказала Либби и двинула правой бровью – она знала, как разозлить Даррена так, чтобы ему пришлось встать с дивана и сделать шаг, чтобы донести свои слова напрямую.

– Это был просто козел, – сказал он. – Один из десяти тысяч козлов.