Стивен Джонс – Не бойся Жнеца (страница 63)

Мальчик побежал за ним, чтобы не уплыл далеко – это был его лучший кораблик, – а когда семья вернулась забрать мальчика где-нибудь у края бурлящей воды, его там не было.

Он просто исчез.

– Он пошел за своим корабликом, – объяснил папа, передавая ей очередной, только что им сделанный кораблик, и это был очень серьезный урок. Пришлось его выслушать, зато она получила новую игрушку.

А мальчик, как оказалось, был вовсе не придуманный.

Она нашла его в нескольких футах от дна озера, он покачивался в иле, держа в руке белый кораблик.

Она назвала его «Сайлас»: ей понравилось это старомодное имя. Она держала его за руку, и вместе они каждый год смотрели вверх, когда обитателей дома престарелых, помнивших прошлое, подвозили на инвалидных колясках к берегу, и они пускали по воде свои бумажные кораблики в дань памяти.

Если бы Сайлас не держал ее руку первые несколько лет, она могла бы все забыть, раствориться во мгле, слиться с озером. Но когда у тебя есть друг, ты видишь себя в его глазах и не исчезаешь.

Сайлас ей сказал, что уплывал на глубину, потому что хотел в последний раз увидеть город.

Она обещала посмотреть на этот город для него и рассказать, что увидела, но когда двинулась в ту сторону, то оказалось… это не так просто. С годами она поняла, в чем дело, но то был первый раз: если долго остаешься на одном месте, ил и всякие обломки, что висят в воде, начинают тебя обволакивать, обтягивать паучьими лапками, словно тоненькими хрупкими, но пушистыми, как мох, волосками. Озеро будто хочет подарить тебе тело, массу, форму, слепить из того, что есть рядом.

Сделав усилие, она могла освободиться из этого кокона, этой мшистой пустышки. Вырваться и наблюдать, как воспоминания тела ослабевают, ускользают, а потом уплывают к поверхности, чтобы там сгнить, превратиться в сгустки тьмы, которая поглощает льющийся сверху солнечный свет.

Сайлас в изумлении наблюдал вместе с ней, и она уверяла его: с ним такое не случится, с ней опасность ему не угрожает.

Врала, конечно, но искренне, а от этого многое зависит, верно?

Она двигалась вниз по склону, вдоль дна озера, которое когда-то было холмом – там стоял город, где Сайлас, по его словам, когда-то жил.

Найти город оказалось несложно: там, внизу, сгрудились самые разные формы – не спутаешь.

Она проплыла вдоль Главной улицы, спряталась на тротуаре от огромной рыбины. Названия она не помнила, но рыба точно была старая, даже древняя, и питалась крошками, которые просачивались с поверхности и собирались в кучки.

Там был магазин. На него навалился салун с прогнившей крышей. У соседнего здания из камня, не боящегося воды, – пожарная машина. Каменная постройка свой цвет сохранила, а на пожарной машине красная краска выцвела. Фары смотрели на нее, как два глаза, и, проплыв мимо, она зачем-то оглянулась. Над машиной вдруг возникла та гигантская рыбина. Рыбьи глаза были не меньше фар пожарной машины, а тело – даже длиннее, но покрытое коркой и какое-то крапчатое. Она не разбиралась в рыбах так, как ее отец, но, если бы пришлось для него эту рыбу описать, от рта до хвоста, он бы улыбнулся, кивнул и угадал, о чем речь… сказал бы, что в здешних краях такие рыбы вообще не водятся, а эта, наверное, проспала под землей несколько веков. Заводь тем временем превратилась в озеро, и сквозь ил просочились влажные завитки.

Для нее гигантская рыбина стала богом в придонном царстве, она питалась гнильем, частички которого добирались сюда с поверхности, где был солнечный свет.

Она один раз хлестнула огромным хвостом, вальяжно и основательно, и уплыла по Главной улице.

А она направилась в другую сторону.

В конце улицы стояла церковь с закрытыми дверьми.

Изнутри доносились громкие голоса, либо кого-то отпевали, либо молились, либо исполняли последний хорал, который мог спасти их от погребения под каменными стенами.

«Не может быть, что Иезекииль жив», – засомневался Сайлас в ответ на ее рассказ.

Она пожала плечами, ведь ничего про Иезекииля она не знала. Но в пении было что-то такое, что заставило ее вслушаться… и слушать. Она могла слушать это пение год или два, а в ее мыслях плавали ил, обломки и наносы, придавая ей форму, из которой она выбиралась, а потом отталкивала к поверхности, чтобы она там превращалась в заросли из гниющей дряни.

Выше по склону озерного дна скопилась проржавевшая, затянутая илом сантехника, елки и даже одна лодка, от которой она не могла оторвать глаз. Из-под воды виднелось только ее гладкое днище. Но лодка была целой.

Она выдумывала для лодки разные истории: как та сюда попала?

Глубже, но не на самом дне, встречались другие люди, все с открытыми глазами и ртами, вскинутыми вверх руками, будто еще падали, а не зависли здесь навеки.

Но она их избегала. Не потому, что они на нее смотрели, – просто один из них ее помнил. Он стал заметно старше, с искореженным лицом, но был все тем же мальчиком, которого она помнила. По его глазам она видела: он тоже ее помнит, даже может назвать по имени, если она подплывет, засмеяться своим особым смехом, – и что тогда делать, она не знала.

А выше, высоко над ними, были животные.

Она гладила их по плечам и шейкам, терла жесткую кожу между их глазами, говорила им: как печально, что с вами такое случилось. Несправедливо. Они не могли дышать в воде. Не могли без солнечного света и своих сородичей. В основном это были собаки. Почему они оказались здесь? как сюда попали? – она не знала. Было одиннадцать оленей, пять лосей – один с рогами, которые под водой выглядели так же, как наверху: ветвистые корни дерева тянутся вверх, поклоняясь луне, готовы обнять этот бледный свет.

Рога невиданной красоты.

А выше по склону – деревья, которые вовсе не деревья, а столбы, когда-то бывшие деревьями. Или нет, колонны. Или все же столбы? Двумя шеренгами они обрамляли берег, а между ними висел темный и чарующий прямоугольник тени. Иногда она к нему приближалась, но тут же как можно быстрее отплывала – почти до самой дамбы, но не дальше: она знала, что от тех вод надо держаться подальше. Для нее они были недосягаемы. В то же время они ее притягивали, возвращали в то «лето». Она знала, что это просто воспоминание, ловушка, но держаться от нее подальше было непросто.

Сайлас это объяснить не мог, лось с ветвистыми рогами – тоже, рыба-божество знала, но не сказала бы, а в песне, что доносилась из церкви, почти не было слов – только журчание, ощущение, молитва.

Ее так и тянуло вниз по склону к шагающей колоннаде, что вела к опасным водам дамбы. Эта игра была самой ее любимой; иногда она приближалась на опасное расстояние к висящим в воде – под животными – людям с открытыми ртами, будто они кого-то зовут.

В один из таких заплывов случилось Нечто. Ил и обломки, как обычно, пытались ее облепить, но в этот раз все было быстрее, хуже, лучше.

Она скрылась в затененной колоннаде, готовая скользнуть во тьму и ринуться к опасным водам дамбы, и тут в окружении ореола из пузырьков над головой прошелестело круглое лезвие.

Лодки не угроза, это она усвоила давным-давно. Ей нравилось, как вращаются белые ореолы; она смотрела на них всякий раз, стоило им появиться.

Но на сей раз ореол впервые поменял цвет – с ослепительно-белого на ярко-красный.

И эта краснота, когда расцвела ей навстречу, была теплой, и ее мысли замедлились. Возникло чувство, какое не возникало… никогда?

Может быть, ощущение лета?

В этой красной массе было что-то плотное. Не лед – мягче, мясистее, – и когда оно ее коснулось, все в ней полыхнуло, будто окатило высокой волной. Это было невыразимо приятное, невероятно горячее Нечто, и впервые за бог знает сколько лет она вдруг оказалась над водой, над озером.

Раскрыв сердце, она ухватила первое, что попалось под руку – это оказалась прямоугольная черная тень с грубым надломом изнутри, – потом повисла, вцепилась, вжалась в себя, и печалило ее только одно: она не попрощалась с Сайласом.

Но он поймет.

Если можешь уйти, то уходишь.

Это невозможно и даже глупо, а значит, придется делать.

Бог с ним, с выпуском 2018 года, собравшим деньги, чтобы поставить отопление на крыше дома престарелых, иначе наледь рухнет оттуда на головы стариков в инвалидных колясках, которых просто выкатили подышать свежим воздухом, а совсем не для того, чтобы что-то острое сверху разрубило их пополам. От них требовалось просто продавать пирожные и попкорн, а усилий это требовало не больше, чем собирать пожертвования, сидя за столом. И всем известно, что Лета Мондрагон уже положила в денежный ящичек некий чек. Или кто-то сделал это за нее, потому что у нее было занятие поважнее – родить ребенка.

Конечно, хорошо, что ни один из долгожителей не будет расчленен острой глыбой льда, потому что, как ни крути, лучше, когда пожилые граждане не состоят из двух половинок, но выпуск 2018 года не особо напрягался, собирая деньги на борьбу со льдом.

А вот выпуск 2021 года – совсем другая история, и след в жизни города он оставит другой.

Пример: если водитель городского снегоочистителя не явится на работу, Главная улица до конца бурана станет непроходимой, отчего пострадают все магазины и конторы, которые зависят от дорожного движения, а для класса 2021 года такое неприемлемо.

Мобильная служба вышла из строя, поэтому Пенни Уэйн, а потом и Бобо Ричардсон стали ходить от одного дома к другому в поисках волонтеров.