Стивен Джонс – Не бойся Жнеца (страница 38)

Из камеры предварительного заключения, где Дженнифер держали пять недель, она написала его жене – вдове – письмо на две страницы, исправив его несколько раз. Как ее муж был ей почти что отцом, хотя никто этого не знал. Как он позволял ей писать сочинения про ужастики вместо исторических событий, потому что понимал: именно это ей по душе. Что всякий раз, когда она слышит стрекот в небе, то смотрит вверх, уверенная, что это он, что в тот вечер ему удалось спастись, что он все еще летает на своей «стрекозе».

Все эти письма она разорвала.

Потому что они звучали фальшиво.

В итоге через своего адвоката – неофициально – она передала невыкуренную сигарету, на которой сбоку карандашом намалевала серое сердечко.

А кто преподает историю сейчас?

Дженнифер проходит между партами. Она снова здесь, и сердце бьет ее по ребрам.

Кто бы ни был новый учитель, мистеру Холмсу он неровня. Он не знает, что такое настоящий Пруфрок, истинный округ Фремонт, подлинный штат Айдахо. Его не стригли под бокс на Главной улице летом. Он не стоял на берегу, не смотрел, как Харди выруливает на своем глиссере и обрызгивает пеной детвору, что собралась на пирсе. Он никогда не играл в пиратов в бурных водах озера Индиан.

«Здесь больше вообще не должны преподавать историю», – думает Дженнифер. – Надо дать ей отдохнуть года четыре или пять, отдать дань памяти».

И вот Дженнифер стоит возле стола, за которым когда-то сидел он.

Она проводит кончиками пальцев по крышке, словно по надгробию.

– Сэр, – произносит она, стараясь дышать ровно, только, блин, не получается.

Слезы текут прямо на бумаги. Рукавом Дженнифер вытирает лицо; надо же, как проняло.

Она окидывает взглядом пустой класс.

За ней никто не наблюдает, и она медленно поворачивается на пятках, как это во время своих лекций и рассказов делал мистер Холмс, и вот она уже смотрит на доску.

Кивает и осознает – снова, – что его больше нет.

Наконец она выходит из класса, оставив в верхнем углу мелкую надпись, сделанную не мелом, а тонким черным маркером – «Грейди Медведь Шерлок Холмс». Маркер самый черный. И если Фарма надумает убрать эту надпись каким-то растворителем, Дженнифер надерет ему задницу так, что мало не покажется. Сначала на одной стороне Главной улицы, потом на другой. Два раза.

Не зная, где развернулись или разворачиваются события, она обследует коридоры. Должны быть влажные следы ног, но кругом темень… Ничего, до цели она доберется.

Или уже добралась: она на развилке, из главного коридора попадаешь либо в естественно-научное крыло, либо в гуманитарное.

Какому-то идиоту пришло в голову поставить на этой развилке лося – чтобы на всех пялился сверху вниз? Как какой-нибудь привратник, который заставляет учеников выбирать между точными и гуманитарными науками?

– Это еще, блин, что такое? – говорит Дженнифер. Про лося, но еще больше про парня, который застрял у него на морде.

Из груди парня торчат рога, глаза и рот открыты.

Дженнифер смотрит на него долгую минуту, сама не понимая, чего ждет. Просто не хочет мириться с тем, что видит. Пока не хочет.

– Блин, – говорит она, вдруг осознав, что плохо представляет, в какой обстановке оказалась, и резко оборачивается, ведь по закону жанра тебя застают врасплох именно тогда, когда думаешь, что ты один.

Но коридор все же пуст. Напоминает о рюкзаках, школьных тайнах и приглушенном смехе. Не «Резня в школе», как всегда воображала Дженнифер. Учителям с другой планеты из «Факультета» она не дастся. И ненавистной училке миссис Тингл тоже. Она, как Брэд Питт, сбегает из класса, не хочет стать «телом студента».

– «Алекс», восемьдесят первый год, – бормочет она, имея в виду «Тела студентов», чтобы не сказать восемьдесят четвертый, когда вышла «Тихая ночь, смертельная ночь». Убийство с лосем именно оттуда, и это очень ей не нравится.

Но нет. Нет, нет, нет. От всех этих параллелей она отказалась. Она просто… прячется в видеомагазине, как однажды сказала Лета. Она видит связи, которых вообще не было бы, не будь ее голова до сих пор набита подобной хренью.

Но парень точно висит на лосиных рогах, так? И есть еще двое – нет, трое – мертвых старшеклассников в Плезант-Вэлли. Плюс двое на парковке у мотеля. Это уже шесть. А еще надо прибавить тех, кого найдут Баннер и док Уилсон. Где они? В какую сторону идти?

Дженнифер смотрит вдоль научного коридора, потом гуманитарного и в итоге идет, оставляя влажные следы, в любимый туалет, к Станции Шалавы. Но внутрь не заходит…

– Эй! – говорит она в полуоткрытую дверь спортзала.

Док Уилсон снял свой балахон, похожий на спальный мешок, и завернул в него белую девушку с красным лицом.

Она дрожит. Всем телом.

Большой спортзал погружен во мрак, но дальше на трибунах виден свет фонарика: там Баннер.

Нашел еще одно тело, понимает Дженнифер.

А парня на лосиной морде они еще не видели?

– Чем могу помочь? – спрашивает Дженнифер, вставая рядом с доком Уилсоном.

– Кофе, – говорит тот, не поднимая голову. Он спасает жизнь, и руки не должны трястись.

Дженнифер находит термос, наливает полную крышку, передает доктору. Когда он берет кофе, Дженнифер видит – и не может отвернуться – торчащее, текучее глазное яблоко девушки, и у нее перехватывает дыхание.

Это не кукурузный сироп в латексе, не воздушный пузырь, подкачиваемый ручным насосом.

Дженнифер удается взять себя в руки и не расплескать кофе. Потом она неверными шагами отходит прочь, прислоняется к кирпичной стенке, и тут рядом оказывается Баннер.

– Как она? – спрашивает он о девушке.

– Эбби, – выдавливает из себя Дженнифер, будто имя может стать спасательным канатом, который вызволит девушку из беды.

– Там Вайнона Флеминг, – бормочет Баннер, и по голосу ясно: ничего хорошего там нет. Наоборот.

– Чем ему не угодили старшеклассники? – спрашивает Дженнифер.

– Я даже не знаю, все ли это, – говорит Баннер.

Дженнифер изображает пальцами рога и спрашивает:

– Парня видел?..

Баннер кивает.

– Может, она переписывалась с тем, кто это устроил? – говорит он наконец. – Детишки иногда пишут всякую…

– Я не из восемьдесят девятого года, – обрывает его Дженнифер, и вместе они находят окровавленный телефон Эбби; под сгустками красного мерцает экран.

Дженнифер с телефоном идет в женский туалет за углом. Света там нет, и она зовет Баннера.

Он осторожно заходит внутрь, будто опасаясь ловушки.

– Закладывать тебя я не буду, – говорит ему Дженнифер, находя в свете его фонарика бумажное полотенце. – Но, вполне возможно, тебя записывают.

– Что?

– В Пруфроке есть свой Честер-Растлитель из комикса.

Дженнифер кивает в сторону потолка, намекая на скрытые камеры.

– А-а, да, – понимает Баннер. – Фарма.

– Не то чтобы стержень общества, – говорит Дженнифер, вытирая телефон, смочив полотенце, которое не хочет ничего поглощать. – Разве что когда смотрит одну из своих записей…

– Нашла время шутки шутить.

Баннер подходит ближе и направляет луч фонарика на экран, на пальцы Дженнифер. Они сильно замерзли, и свет их согревает.

– Хочешь, можем поплакать.

– Ты правда это сделала? – внезапно спрашивает Баннер.

Дженнифер следит за тем, чтобы ее плечи не дернулись, глаза не взметнулись вверх, пальцы не задрожали.

Но это не так просто.

– Ты про моего отца? – спрашивает она.

– Раз уж мы говорим о его лучшем друге.