Стивен Дональдсон – Обладатель Белого Золота (страница 85)

Видя, что Ковенант улыбается шуточкам Великанов, Линден и сама расцвела от удовольствия.

Однако она все еще помнила о предсмертной агонии дерева, да и исчезновение Финдейла не могло не тревожить: кто мог сказать, что еще придет ему в голову. Вдобавок — об этом не хотелось и думать — уход Лесного старца неизбежно должен был как-то сказаться на Анделейне, да и цель их похода оставалась прежней. Причем она так и не смогла уяснить, чего же рассчитывает Ковенант добиться, встретившись с Презирающим. Каер-Каверол как-то предрек, что именно ей предстоит пробудить мрачные тени. Она искренне радовалась и за Красавчика, и за Ковенанта, которому беззаботное веселье Великанов явно поднимало настроение, — но слов Лесного старца не забывала.

Когда над Анделейном стали сгущаться сумерки, Линден ощутила легкую дрожь тревоги. Ночью по Холмам бродили Умершие. Старые друзья Ковенанта, разделявшие с ним память о прошлом, в котором ее не было, женщина, которую он изнасиловал, и дочь этой женщины, любившая его и в безумном желании отвратить от него рок нарушившая Закон Смерти… Линден не желала встречаться с этими величественными тенями. Они воплощали минувшее, и ей не было среди них места.

Спутники остановились у струившегося по устланному тончайшим песком ложу кристального ручья, над которым высился раскидистый золотень. Землю устилал мягкий ковер зеленой травы, вокруг в изобилии росла алианта. Прекрасное расположение духа и «глоток алмазов» сделали Красавчика словоохотливым. Пока сгущалась тьма и на небе загорались звезды, он подробно описывал долгий и бурный Великлав — совет Великанов Дома, на котором было принято решение организовать Поиск и поручить его жене этот Поиск возглавить. Деяния жены он расписывал с преувеличенным пафосом, подтрунивая над ее доблестью. Однако порой в голосе его чувствовалось чрезмерное, лихорадочное возбуждение, свидетельствующее о том, что память о пережитом оставалась с ним. Анделейн дал ему много, но не мог заставить забыть об избиении невинных людей в Ревелстоуне, равно как и избавить от тревоги за будущее. Через некоторое время Великан смолк, и на смену веселью пришло тревожное ожидание.

То и дело мелькавшие во тьме огоньки казались растерянными, словно они искали и не могли найти музыку Лесного старца. Ковенант казался усталым и выглядел не лучшим образом. Похоже, он не только желал встречи с Умершими, но и страшился ее.

Прервала молчание Первая.

— Эти Умершие… — задумчиво начала она. — Я понимаю, что они не могут обрести покой в силу нарушения Закона Смерти. Но почему они собираются именно здесь, где все прочие Законы, разрушенные в других краях, продолжают действовать? И что побуждает их обращаться к живущим?

— Дружба, — с отсутствующим видом пробормотал Ковенант. — И может быть, это место дает им нечто вроде покоя.

В голосе его слышалась приглушенная боль, словно и он, лишившись песни Каер-Каверола, чувствовал себя осиротевшим.

— И еще — возможно, просто они не могут перестать любить.

— Так почему же они столь скрытны? — спросила Линден. — От них ведь ничего не услышишь, кроме туманных намеков. Почему бы им не взять, да и не сказать прямо то, что тебе нужно знать?

— А вот это мне, как я думаю, ясно, — ответил за Ковенанта Красавчик. — Незаслуженное знание опасно. Истинную его ценность, подлинное значение можно познать лишь в трудах и исканиях. Возьмем, к примеру, мою жену, Горячую Паутинку. Получи она каким-то чудом свое воинское умение без долгих и обременительных тренировок, как бы могла она определить, когда можно и когда нельзя наносить удары, можно или нельзя применять силу? Незаслуженное знание таит в себе немалую угрозу.

Но у Ковенанта была своя точка зрения на сей счет. Едва Красавчик умолк, Неверящий тихим голосом промолвил:

— Они не могут поделиться с нами своим знанием. Ибо оно устрашило бы нас. — Он сидел, прислонившись спиной к дереву; обретенная в огне решимость не принесла ему, однако, покоя. — Это хуже всего. Они знают, что нас ждет, знают, что нам придется худо. Но узнай об этом мы, хватит ли нам мужества, чтобы пройти свой путь до конца? Невежество может порой послужить источником смелости и таким образом принести некоторую пользу.

Говорил Ковенант убежденно, так, словно верил сказанному. Однако по тону его можно было догадаться, что сам он отнюдь не пребывает в благодатном неведении относительно собственного будущего.

Великаны приумолкли, не выражая согласия с высказанным утверждением, но и не пытаясь опровергнуть его. Печальные звезды мерцали в тусклом серебре лунного света. Над Холмами сгущалась ночь. За ликующей полнотой здоровья и жизни Линден чувствовала нотку грусти — Анделейн оплакивал Лесного старца.

«…Устрашило бы нас, — повторила она про себя. — Неужто его намерение столь ужасно, что устрашило бы нас?»

Однако она не считала возможным спрашивать его об этом, тем более сейчас, в присутствии Великанов. Ей было совершенно ясно, что он нуждается в уединении. К тому же она слишком устала для того, чтобы сосредоточиться. Казалось, что ночь, заряжая ее энергией, шепчет ее имя, прогоняя прочь беспокойное ожидание и, словно бы приглашая ее прогуляться. Никаких признаков появления Умерших Линден не ощущала. Ее видение воспринимало лишь тонкую, дремотную красоту Холмов.

В ней росло странное веселье — хотелось бегать вприпрыжку, кувыркаться в сочной траве, погрузить себя в незапятнанную темноту Анделейна. Казалось, это бесхитростное веселье — способ очистить ее кровь от иной тьмы, тьмы, питаемой Солнечным Ядом.

Линден вскочила и, стараясь не встречаться со спутниками взглядом, заявила:

— Я скоро вернусь. Хочется побольше увидеть — Анделейн так прекрасен.

Холмы звали ее, и она откликнулась на призыв, со всех ног припустив на юг.

Оставшийся у золотня Красавчик вытащил свою флейту, и вдогонку ей понеслась музыка, то резкая и прерывистая, то мелодичная и нежная. Великан пытался подобрать мелодию, исходившую от Каер-Каверола.

В какой-то миг это удалось ему — или почти удалось, — и утраченная песнь пронзила Линден печалью. А затем она словно обогнала музыку и погрузилась в чудесную ночь Анделейна.

Лесной старец сказал, что она пробудит мрачные тени, и Линден невольно подумала о своих отце и матери. Ненамеренно, не сознавая, что делают, они сделали ее причастной и к самоубийству, и к убийству. Но сейчас Линден призывала их.

— Придите! — поднимался к звездам ее клич. — Я жду вас! — К добру или злу, к исцелению или разрушению — она стала сильнее своих родителей. Вздымавшаяся в ней страсть уже не могла быть понята и объяснена наследственностью. Насмехаясь над своими воспоминаниями, она призывала их предстать перед ней. Но они не являлись.

Они не являлись, и Линден продолжала нестись вперед, веселая, беспечная, дерзкая. И когда перед нею отверзлась дверь небытия, это явилось полной неожиданностью. Линден покатилась по земле, сбитая с ног не прикосновением, но одним лишь появлением огромной и древней Силы.

Дверь представляла собой бездонный провал в ночи ослепительный взрыв черноты, достигающей небес. Она приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека, и тут же закрылась за ним.

Лежа ничком в траве, Линден силилась набрать воздуху и поднять голову. Но высившаяся над ней Сила подавляла, словно на нее обрушилась исполненная печали и ярости гора. Тот, кто предстал перед ней, пребывал во гневе, но за этим гневом чувствовалось глубочайшее, ни с чем несоизмеримое отчаяние. Раздавленная этой лавиной, Линден не могла даже оторвать лицо от земли.

Неведомый пришелец казался невероятно высоким и могущественным, столь могущественным, что на какой-то миг Линден показалась себе слишком ничтожной, чтобы он мог заметить ее. Конечно же, сейчас он пройдет мимо, навстречу своим грозным видениям. Но в следующий миг эта надежда истаяла — как острие копья ощутила Линден на спине его взгляд.

Затем он заговорил. Голос его, осиротелый и неутешный, искореженный немыслимым страданием, заставлял вспомнить и о безжалостном опустошении солнца пустыни, и об омерзительном разложении солнца чумы. Но гнев придавал ему силу.

— Убившая свою мать, знаешь ли ты меня?

— Нет! — выдавила Линден. — Нет! — Пытаясь хоть как-то изменить свое жалкое положение, она впивалась ногтями в почву. Он не имел права обходиться с ней так. Кем бы он ни был! Но тяжесть его взгляда вдавливала ее в землю.

Не обращая внимания на ее потуги, он произнес:

— Я Кевин, сын Лорика. Высокий Лорд Совета, творец Семи Заветов, собственноручно свершивший Осквернения. Я — Кевин-Расточитель Страны.

У Линден вырвался стон. О Боже, Кевин. Кевин!

Она знала это имя.

Он был последним потомком Берека, последним Высоким Лордом, унаследовавшим Посох Закона. Он правил в Ревелстоуне с мудростью и великодушием, побудившими харучаев принести Обет Стражей Крови. Лорды, его соратники по Совету, прозревали таинства Земной Силы, Великаны были его друзьями, Страна процветала в красе и благе. Он был велик, мудр — и он пал. Пал, ибо, преданный и обманутый Презирающим, не смог защитить Страну. Его служение и его любовь оказались попранными, сам же он обреченным. И осознав свою обреченность, он впал в отчаяние. И свершил Ритуал Осквернения, в безумии своем поверив, будто, подвергнув Страну опустошению, которому предстояло длиться века, он навеки избавит ее от Фоула. Они встретились в Кирил Френдоре, в сердце Горы Грома — обезумевший Лорд и злокозненный враг. Вместе они совершили ужасный обряд. И он пал, тогда как Лорд Фоул смеялся. Осквернение не имело силы освободить мир от Презрения.