Стивен Браст – Лиорн (страница 43)

Губы ее чуть скривились, думаю, она заподозрила, что я шучу, но уверена в этом не была, или же просто не знала, как ответить.

Из того, что рассказывала Сетра, я понял, что история законов и суда, начиная от слов, сказанных императором по какому — то поводу, и слов местного землевладельца по какому — то иному поводу, сама по себе длинная и сложная. Прочего — не знаю, да и мне все равно. С законами меня волнует, сколько я могу получить за то, что их нарушу, а с судами — как держаться от них подальше. Так что я уж точно не та личность, которую стоит спрашивать о подобных материях, но раз уж сама настаивает…

— Расскажите мне побольше об этом общественном благе.

Она кивнула, словно ожидая этого вопроса.

— Во время Тринадцатого правления Ястреба имел место судебный процесс двадцать третьей герцогини Горелой для защиты картины, которую некая атира сочла оскорбительной. Подробностей относительно самой картины или жалобы я сейчас не назову, хотя их мне безусловно нужно будет поднять и изучить.

Герцогиня решила, что картина, исходя сугубо из ее красоты, игнорируя все прочие соображения, имеет право существовать и демонстрироваться, ибо способствует, выражаясь ее словами, «духовному возвышению» зрителей.

Императрица Сикорис Вторая утвердила вердикт именно в силу этой причины. А это прецедент.

— Для картины. А…

— Для всего, что демонстрируется визуально, это подойдет.

Абесра повернулась к Пракситт.

— Обладает ли ваш мюзикл художественной, эстетической ценностью?

Сочтет ли Ее Величество его — величественным?

Пракситт, чуть помолчав, покачала головой.

— Нет. Это развлекательная постановка, которая содержит мощные аргументы против цензуры как таковой. Но чем — то величественным и возвышающим ее не назвать, нет.

— А можно ли сделать ее возвышающей?

Пракситт рассмеялась.

— Вот так вот просто?

— Я не знаю, как это работает.

— Чтобы была возвышающей, прежде всего найдите поэта.

— Не понимаю. Разве песни не рифмованные?

Режиссер открыла рот, закрыла и покачала головой.

— Что ж, — поднялся я, — я свое мнение высказал. Оставляю вас обсуждать возвышенное.

И убрался оттуда быстрее, чем когда — то удалялся от свежеобразовавшегося трупа. Я даже сумел сбежать вниз по лестнице с книжкой, но едва открыл ее, как ощутил вежливый вопрос на псионическую связь и позволил таковой состояться. Это оказался Жинден, человек Демона, который сообщил:

«Он хотел, чтобы вы знали: сделка проходит прямо сейчас.»

«И вам добрый день," — отозвался я.

«В течение часа все будет завершено. Сейчас как раз подписываются все документы о покупке театра.»

«Отлично, спасибо. А как ваше здоровье?»

Но он уже исчез.

Интересно, Демон специально выбрал его, чтобы издеваться надо мной?

«Ладно, босс, — вступил Лойош, — теперь уже все официально.»

«Пожалуй. Но не меняет того факта, что Каола хочет заполучить мою голову.»

«Месть разрушает душу, босс. Она была бы куда счастливее, если бы просто обо всем забыла.»

«Как и я.»

Ротса чуть вздрогнула, что могло обозначать согласие, или несогласие, или что ей не по себе, или что тут прохладно, или что ей смешно, или вообще ничего. Будь это важно, Лойош сказал бы мне. Я устроился в одной из комнатушек и попил воды. Вода была не слишком холодной, но вкусной — наверное, добыта из какого — то родника, где в почве содержится нечто такое, отчего она почти сладкая и с легчайшим оттенком кислинки вроде лайма или чего — то вроде того.

Мне захотелось достать клинок и точильный камень, просто чтобы чуток успокоить нервы. Но ни один из моих ножей не нуждался в заточке, а кому — то из случайно проходящих мимо актеров сценка может показаться угрожающей.

Кроме того, у меня не было с собой точильного камня. Я попытался продолжить чтение, однако сосредоточиться не смог.

«В чем дело, босс?»

«Не уверен.»

«Опять у тебя приступ «что — то не так, но я не знаю, что», как раз перед тем, как все идет наперекосяк?»

Я помолчал, пытаясь понять, что именно чувствую, а это никогда не было одной из моих сильных сторон.

«Не совсем, — наконец отозвался я, — скорее это… помнишь, когда мы отправились на Восток?[30]"

«Лучше бы не вспоминать.»

«Согласен. Но это то самое ощущение, словно я где — то застрял и не могу действовать, а только говорить другим, что делать.»

«Я думал, это и значит — быть боссом.»

«Это когда хочешь, а не когда приходится.»

«Знаешь, я столь тонким различиям не обучен.»

Держава сообщила, что пора посмотреть, не появился ли ужин. Что я и сделал. Да, появился.

Блюдо представляло собой противоестественный союз креветок, сосикок, гусятины, томатов и лука, смешанного с рисом, и я с удовольствием им занялся, поделившись с Лойошем, Ротсой и Тряпочником. Тряпочник одобрил, хотя для него вышло слишком остро. Я бы согласился, но с давних пор привык верить, что если у меня пожар во рту, в глотке и в носовых пазухах, а я делаю вид, что мне нравится, это помогает мне выглядеть круче. И все же было вкусно; если выживу, надо будет узнать, у кого это куплено.

У джарегов во рту, кстати сказать, нет как бишь их там зовут, в общем, того, что отвечает за восприятие остроты — в отличие от людей и драгаэрян, — так что Лойош счет это очередной удобной возможностью посмеяться надо мной.

Тряпочник кратко поведал мне, каково это — вырасти в деревеньке в ближних окрестностях Адриланки, мать его работала меднокузнецом, а отец держал маленькую винодельню. Раз в десять лет они посещали Город, где проводили неделю, и вот во время одного из этих визитов увидели представление «Вид из гнезда», и Тряпочник, которого тогда еще так не звали, влюбился сразу и наповал. Он работал то в одном, то в другом театре с тех пор, как ему исполнилось девяносто, и никогда не желал для себя иной жизни.

— Даже несмотря на еду? — спросил я.

Он махнул кусочком креветки, зажатым между палочек, и сказал:

— Мне подходит.

Я хотел, конечно, сказать, мол, не понимаю, у тебя не работа, а полный отстой, ты следишь за задним входом, а потом обходишь здание и протираешь мебель в вестибюле, и это ты называешь — быть частью театра?

Однако выразить все это так, чтобы не было обидно, я не мог, а моему кинжалу это не понравилось бы.

Но, наверное, частично я его понял, потому что однажды Тряпочник сказал:

— Знаешь, этот взгляд, совершенно ни на что не похожий, взгляд, с которым люди выходят из зала в конце второго дня трехдневника, или в конце третьего дня четырехдневника. Я имею в виду, когда они уже полностью втянулись, и вот ты видишь, как все они идут домой и считают часы до возвращения. Они втянулись, они уже твои, и ты это знаешь. А потом взгляд в конце, когда они выползают, зная, что представление их преобразило, но еще не знают, как. Вот ради этого — стоит терпеть все, что угодно, просто чтобы быть частью этого. Даже когда эта часть… — он сделал неопределенный жест, скользнув взглядом окрест.

Нет, я по — прежнему не понимаю, и все же вроде как подобрался близко.

Наверное.

Мы доели, после чего Тряпочник вежливо предложил оставить мусор его заботам.

Я еще какое — то время расхаживал по театру и понял, что все больше и больше ощущаю себя зажатым в тесноте, не способным ничего сделать. Словно в клетке.

Сидеть в клетке — неприятно, и с головой от такого творятся странные вещи; но ведь это лучше, чем умереть, так ведь? А что клетка, так сиживал я и в худших.

Я все еще не компенсировал весь нужный мне сон, так что решил, что сегодня у меня короткий день, и направился к себе в «норку».

Дерагар изучил себя в зеркале и в последний раз поправил прическу.

Мысленно потянулся к отцу и сообщил, что на остаток вечера будет занят.