Стивен Барнс – Обман на Орд Цестусе (страница 61)

— Да. Угри предложили нам свои неоплодотворенные яйца, зная, что УД помогут Цестусу прочно войти в сообщество миров.

— Но в этом мире тоже есть конфликт.

— Да. Пока есть те, кто ест, и те, кого едят, конфликт будет. Но дашта дают возможность разумным существам удовлетворять свои нужды, не убивая друг друга. Это наша возможность, не наше настоящее.

Война редко начинается из-за нужды, подумал Джанготат. Желания гораздо более смертоносны. Кси'тинг оттеснили пауков в горы. Если эпидемии не были несчастным случаем, то «Цестус Кибернетикс» почти уничтожила улей. А сепаратисты и Республика могут уничтожить «Цестус Кибернетикс»…

Бесконечная цепь подавления и разрушения. А он сам — одно из её самых сильных звеньев.

Джанготат держал свои мысли при себе. Здесь было нечто более важное, чем философский разговор. И он жаждал понимания сильнее, чем следующие пару минут жаждал воздуха.

— У них нет глаз. Почему они сияют?

— Для нас, — сказала она и села на камень, чтобы смотреть на угрей. — Для тебя и для меня. Иногда я прихожу сюда. Не так уж часто, но бывает, когда мне нужно обновить себя.

Её слова были верны. Он чувствовал это уже несколько минут. Это было ощущение не тепла, не холода… но чего-то еще. И это было… ощущение полноты жизни. Он чувствовал, как рассыпается короткая жизнь, полная смертоносных уроков, как будто он не был тем, кем его научили быть. Но тогда — кто он?

— Я — солдат, — прошептал он.

— Нет, — сказала она. — Это лишь твое программирование.

Он выпрямился.

— Я — клон-брат могучего воина.

— Нет. — В голосе Шиики не было никакой насмешки. Была какая-то другая эмоция, названия которой он не знал. — Это просто твое тело, твоя генетика. Мы больше, чем это. Ты — не твои «братья», и они — не ты.

Зрение Джанготата замутилось, и он потер глаза рукой. Он был ошеломлен, увидев на пальцах влагу. Он не помнил, чтобы когда-либо проливал слезы. Он знал, какие они, но никогда не видел своих собственных. И если он смог сделать одну вещь, которую никогда не делал… возможно, будут и другие?

Что это за место? Одной его половине захотелось убежать как можно быстрее. А другой хотелось прилечь здесь и купаться в свете угрей до конца своих дней.

— Что ты чувствуешь?

Он снова закрыл глаза. Странное покалывание, как будто от онемения, охватило его и словно вознесло над самим собой. Он слышал, что говорит, но не понимал слов, и понял, что он, вполне возможно, вообще никогда не знал себя по-настоящему.

— Что я чувствую? — спросил он. Его голос задрожал от эмоций. — Что ты со мной сделала? Я чувствую всё. Всё, чего я никогда не знал, чего мне не хватало. — Она взяла его руку. Её пальцы были маленькими, и теплыми, и прохладными. — Я… вижу себя, снова в младенчестве и до самой старости.

Это было верно.

Ребенок.

Младенец, плавающий в бутыли, дитя бесконечной ночи.

Его тело, растерзанное войной, умирающее, боевой огонь всё ещё горит в его глазах.

Затем другое тело — взрослого Джанготата, изношенное и разрушенное не войной, но временем — временем, которого у него никогда не было. Морщинистый Джанготат с потускневшими глазами, но улыбающийся, окруженный…

— Да?

На секунду он увидел детей, которым никогда не даст жизнь, внуков, которых никогда не возьмет на руки, и внезапное мучительное ощущение, что он на неверном пути, было так опустошительно, что он почувствовал, что сейчас разорвется. Как будто всё, что он испытал на Цестусе, пробудило в нём какую-то глубокую и непобедимую генетическую память. Память о том, какой должна быть его жизнь. Могла быть, будь он ребенком любви, а не войны. Он видел тех детей, но теперь в их глазах он почерпнул силу, чтобы вернуться к собственному младенчеству, к…

Джанготат упал на колени. Слезы, которые он всю жизнь подавлял, хлынули снова.

— Это неправильно, — шептал он. — Всё неправильно. — Он взглянул на неё пустыми глазами. — Я никогда не слышал сердца моей матери. Никогда не чувствовал её эмоций, когда спал в безопасности у неё под сердцем.

— Нет, — мягко сказала Шиика.

Руки дрожали, и он спрятал лицо в ладонях. В любой другой день своей жизни он бы устыдился столь сильных чувств и слез, но сейчас Джанготат был выше стыда.

— Никто никогда не качал меня в колыбели, — говорил он. — Никто не будет скучать по мне, когда я погибну.

Он замолчал и в тишине услышал внутренний голос, шепчущий: Пожалуйста, Шиика. Скажи, что ты будешь скучать по мне, когда меня не станет. Когда я выполню то, чему я обучен в совершенстве.

Когда я умру.

Здесь, на этой планете. Или на следующей. Или на следующей. Скажи мне, что у тебя останутся воспоминания обо мне. Что ты будешь мечтать обо мне. Помнить мою улыбку. Хвалить мою храбрость. Мою честь. Пожалуйста. Что-нибудь. Что угодно.

Но она не говорила ничего, и он понял, как же хорошо, что он нашел такое место, где пережил то, что никто не мог разрешить. Это его одиночество, его жестокая и неумолимая судьба. И в этот ужасный момент все громкие слова о бессмертии ВАР казались столь же пустыми, как брюхо сарлакка.

— Джанготат?

Несмотря на это ужасное осознание, он не смог сдержать очередную неуклюжую жалобу:

— Никто никогда не говорил, что любит меня. — Он повернулся и посмотрел на неё. Странно: отвести взгляд от водоема словно требовало физического усилия. — Я действительно так уродлив?

— Нет.

Нет. Он не был извращением природы. Он чувствовал всё, что она не сказала, знал, почему она привела его сюда: чтобы испытать страх и одиночество, которые он спрятал от себя. Его ум словно онемел. А еще это было необходимо.

Его следующие слова были едва слышны.

— Почему те, кто находят это место, потом уходят отсюда?

— Джанготат, дело не в том и не в другом. Наша жизнь не состоит из одних только действий и приключений, или только из духовных размышлений. Верно, братья и сестры приходят сюда размышлять. Но потом они возвращаются в мир.

— В какой мир?

— Во внешний мир. Фермы, шахты, город. Миру мы нужны активным, но также способными размышлять о последствиях наших действий. Выполнять приказы — это хорошо, Джанготат. Мы все живем в обществе с взаимными обязательствами. Но выполнять их без вопроса — значит быть машиной, а не живым существом. Ты живой, Джанготат?

Его губы шевелились, но слов не было.

— Думаю, что да. Проснись, пока не стало слишком поздно. Ты не просто номер, ты — человек, живой человек. Ты родился, считая себя неким видом машины, запрограммированным устройством. Это не так.

— Тогда кто я? — Он с трудом моргнул, дрожа. — Что это за чувство? Я никогда не знал его. — Он остановился, открыв рот от удивления. — Одиночество, — наконец, сказал он, отвечая на собственный вопрос. — Я чувствую себя таким одиноким. Я никогда не чувствовал этого раньше. Как я мог? Меня всегда окружали мои братья.

— Я чувствовала себя одинокой и в толпе, — сказала Шиика. — Только одно действительно излечивает одиночество.

— И что же? — Очередная мольба, но от этого ему не было стыдно.

— Чувство, что вселенная знает о нас.

Замешательство боролось с ясностью.

— Но как может она видеть меня среди множества братьев? Мы все одинаковы.

— Нет, — сказала она, и в её голосе появилась новая резкость. — Вовсе нет. Как ты сам говорил мне, среди вас нет двоих, имеющих одинаковый опыт. Значит, среди вас нет двоих одинаковых.

— Я солгал, — сказал он с болью. — Внутри нет ничего моего. Все наше. ВАР. Мои братья. Кодекс. Но где же я? Кто я?

— Прислушайся к своему сердцу. — Её ладонь и пальцы легли на его грудь. Он чувствовал тепло — так глубоко, что на миг он испугался, что, если она уберет руку, он превратится в лед.

Опять.

— Биение твоего сердца говорит обо всём. Говорит, что все мы уникальны. — Она сделала паузу. — И что во всей этой уникальности мы одинаковы.

Мы одинаковы… потому что мы все уникальны. Слова эхом отозвались в пещере, но он не просто услышал их ушами. Теперь он понял, почему она просила его не прислушиваться к звукам. Прекратить пользоваться внешним слухом и таким образом услышать тайны, что шептали внутренние голоса.

— Уникальны, как уникальна каждая звезда. Как уникальна каждая частица вселенной.

Он говорил с собой. Она говорила с ним. Дашта-угри говорили с ним. Говорило его морщинистое, бородатое, любящее и любимое будущее — Джанготат, которого никогда не будет. Ребенок, которым он никогда не был, который знал любовь матери и счастливый дом, мать, которая воспитала бы его так, что он однажды смог бы сделать свой собственный выбор в этом мире…

Все они говорили с ним. Каждый — своим собственным голосом, но вместе они слились в едином хоре, едином смешанном чувстве, переполненном простотой и пребывающей вечно любовью.

Он упал с колен на бок. Вся фальшивая сила, вся бравада ушла из него, как вода из отжатой губки. Вместо этого осталось ощущение легкости, а не мощи. Он всегда считал себя человеком железной воли, если не дюрастиловой. Но зачем нужен дюрастил воздуху, или воде, или любви?

Джанготат услышал скользкий влажный звук, затем ещё один и ещё. Он поднял голову. Безногие угри, извиваясь и воркуя, выбирались из водоема и окружали его. Очень осторожно он наклонился и дотянувшись, коснулся ближайшего. Слепое безглазое лицо наблюдало за ним с пронзительно огромным пониманием. Его прикосновение было самой Любовью.