Стив Берри – Третий секрет (страница 14)

— Одну минуту, — сказал Климент, продолжая приветствовать собравшихся, — люди пришли увидеть Папу — пусть увидят.

Папы всегда свободно путешествовали по Апеннинскому полуострову. Итальянцы чаще других людей могут видеть понтифика. Эта привилегия дарована им в знак признательности за то, что их земля почти две тысячи лет служит домом матери-церкви. Поэтому Климент решил задержаться еще на минуту и еще раз благословить верующих.

Наконец Папа направился под своды собора. Мишнер специально держался на некотором расстоянии, чтобы не лишать местных священников возможности сфотографироваться со Святым Отцом.

Кардинал Густав Бартоло, ехидный старец с седой шевелюрой и густой бородой, встречал их внутри собора. На нем была алая шелковая мантия и такой же пояс, говорящие о его верховном статусе в коллегии кардиналов. Многим было интересно, специально ли кардинал пытался своей внешностью подражать библейскому пророку, поскольку Бартоло не слыл ни выдающимся интеллектуалом, ни подвижником веры, а скорее исполнительным мальчиком на побегушках. Назначение на пост епископа Турина он получил от предшественника Климента, а затем добился места в священной коллегии и должности хранителя священной плащаницы.

Климент не стал отменять встречу, хотя Бартоло был одним из ближайших приспешников Альберто Валендреа. За кого он будет голосовать на конклаве, предельно ясно. Папа направился прямо к кардиналу и протянул ему руку тыльной стороной ладони вверх. Бартоло отлично знал, чего требует протокол, и у него не осталось другого выбора, кроме как на глазах у всех священников и монахинь, преклонив колени, поцеловать перстень Папы. Как правило, Климент не требовал соблюдения этой формальности. Обычно в таких ситуациях — за закрытыми дверями и без посторонних — достаточно было простого рукопожатия. Потребовав точного выполнения протокола, он ясно дал понять кардиналу свои намерения. От присутствующих на церемонии не ускользнуло мимолетное раздражение на лице кардинала.

Климент, похоже, не обратил ни малейшего внимания на недовольство Бартоло, он обменивался приветствиями с остальными. После короткого разговора на общие темы Климент благословил два десятка окружавших его клириков.

Мишнер задержался снаружи. Его обязанность находиться всегда рядом с Папой не требовала тем не менее участия в обряде. К Мишнеру приблизился невысокий, начинающий лысеть священник, личный помощник кардинала Бартоло.

— Святой Отец отобедает с нами? — спросил он по-итальянски.

Мишнеру очень не понравился его бесцеремонный тон. Сквозь почтительность в нем проскальзывали нотки развязности. Было ясно, что и этот священник был не на стороне стареющего Папы. Он даже не считал нужным скрывать свою враждебность от монсеньора-американца, который, разумеется, лишится своего поста сразу после смерти нынешнего наместника Христа. Священника больше занимало, что даст ему его покровитель. Два десятилетия назад Мишнер так же ждал поддержки от немецкого епископа, обратившего внимание на него, тогда юного и робкого семинариста.

— Папа останется на обед, если не будет нарушена программа визита. Пока мы даже немного опережаем график. Вы получили пожелания по меню?

Легкий кивок головы в ответ.

— Все сделано как положено.

Климент не любил итальянской кухни, а Ватикан изо всех сил старался не афишировать этого. Считалось, что предпочтения в еде — это личное дело Папы, не имеющее отношения к его служебным обязанностям.

— Зайдем внутрь? — спросил Мишнер.

В последнее время папский прелат все меньше склонен иронизировать по поводу внутрицерковных интриг. Он видел, как его влияние в церкви уменьшается по мере того, как слабеет здоровье Климента.

Он прошел внутрь собора, и неприятный священник безмолвно последовал за ним. Видимо, сегодня он весь день будет играть роль его ангела-хранителя. Климент стоял в центральном нефе собора, над его головой к потолку был подвешен прямоугольный стеклянный футляр. В нем находился освещенный скудными лучами света сероватый выцветший кусок холста около четырнадцати футов в длину. На нем — блеклое изображение лежащего человека, передняя и задняя половины которого соединяются у головы, как будто тело положили на холст, а затем им же накрыли сверху. На лице его борода, спутанные волосы спускаются ниже плеч, а руки скромно вытянуты вдоль бедер. На голове и запястьях зияют раны. На груди виднеются глубокие порезы, а спина исполосована ударами бича.

Образ ли это Христа, каждый верующий решает для себя исключительно сам. У Мишнера всегда были сомнения в том, что кусок домотканого холста мог сохраниться в течение двух тысяч лет, и считал эту реликвию чем-то сродни явлениям Девы Марии, о которых он так много читал в последние два месяца. Он тщательно изучил рассказы всех предполагаемых свидетелей Ее сошествий с небес. В большинстве случаев папские дознаватели доказывали несостоятельность таких свидетельств, которые оказывались либо галлюцинациями, либо следствием психических заболеваний. Но примерно в двух десятках случаев, несмотря на все усилия дознавателей, опровергнуть свидетельства не удалось. Единственное, что оставалось, — допустить возможность сошествия Богоматери на землю. Тогда сообщения о таких явлениях признавали достойными доверия. Так было и с Фатимой.

Но это признание, как и подлинность висевшей перед ним плащаницы, можно принимать или не принимать на веру.

Климент десять минут молился перед плащаницей. Мишнер про себя заметил, что они начинают отставать от графика, но не было в мире силы, способной прервать молитву Папы. Все молча и терпеливо ждали. Наконец Папа поднялся, осенил себя крестным знамением и проследовал за кардиналом Бартоло в часовню, отделанную черным мрамором. Кардинал-префект с гордостью показывал роскошный интерьер.

На осмотр часовни ушло почти полчаса. Климент задавал много вопросов и пожелал лично поздороваться с каждым из служителей собора. Время начинало поджимать, и Мишнер успокоился, только когда Климент наконец повел всю процессию в соседнее помещение на обед.

Перед входом в трапезную Папа остановился и обернулся к Бартоло:

— Где я могу перекинуться парой слов с моим помощником?

Кардинал провел их в каморку без окон, которая, очевидно, служила здесь гардеробной. Закрыв дверь, Климент вынул из-под сутаны голубоватый конверт. Такие конверты он использовал для личной переписки. Мишнер помнил, что сам купил в Риме этот набор конвертов и писчей бумаги в подарок Клименту на прошлое Рождество.

— Доставь это письмо в Румынию. Если отец Тибор не сможет или не захочет выполнить мою просьбу, уничтожь письмо и возвращайся в Рим.

Мишнер взял конверт.

— Я понял, Святой Отец.

— Кардинал Бартоло очень гостеприимен, не правда ли? — с улыбкой спросил Папа.

— Сомневаюсь, что, поцеловав перстень Папы, он заслужил триста индульгенций.

Издавна повелась традиция, что тот, кто искренне поцеловал папский перстень, получает право отпускать грехи. Мишнер не раз думал, что было важнее для средневековых пап, установивших этот обычай, — христианское отпущение грехов кающимся или обеспечение должного поклонения собственной персоне.

Климент усмехнулся:

— Мне кажется, этому кардиналу нужно замолить больше трехсот собственных грехов. Он один из ближайших сторонников Валендреа. Пожалуй, он даже может сменить его на посту государственного секретаря, если тосканец и впрямь станет Папой. Страшно даже представить себе. Бартоло и с обязанностями здешнего епископа справляется с трудом.

Поскольку зашел откровенный разговор, Мишнер решился заметить:

— Чтобы этого не случилось, вам надо обеспечить на следующем конклаве большинство ваших сторонников.

Климент с полуслова понял его.

— Ты тоже хочешь надеть алую кардинальскую шапочку?

— Да, и вы это знаете.

Папа указал на конверт:

— Сначала сделай для меня это.

У Мишнера промелькнула мысль: эта поездка в Румынию может быть связана с его назначением на пост кардинала, но он сразу отказался от такого предположения. Это было так не похоже на Якоба Фолкнера! Однако Папа снова уклонился от ответа, как это происходило уже не в первый раз.

— Вы так и не скажете мне, что вас беспокоит?

Климент придвинулся ближе к висящим на вешалках церковным облачениям.

— Поверь, Колин, тебе не нужно этого знать.

— Может, я смогу помочь.

— Ты, кстати, так и не рассказал мне о встрече с Катериной Лью. Как у нее дела?

Снова он меняет тему разговора!

— Мы мало говорили. Да и то не так, как я хотел.

Климент удивленно изогнул бровь:

— Как же ты это допустил?

— Она очень упряма. Ее мнение о церкви не изменилось.

— Но ее не в чем упрекнуть, Колин. Она любила тебя, но ничего не смогла добиться. Если бы ты предпочел ей другую женщину — это одно, но ты предпочел Бога… С этим ей трудно смириться. Несложившаяся любовь всегда причиняет боль.

Он не знал, почему Климент так интересуется его личной жизнью.

— Сейчас это не важно. У нее своя жизнь, у меня своя, — немного нетерпеливо ответил Мишнер.

— Но вы можете быть друзьями. Делить друг с другом мысли и чувства. Испытать родство душ, на которое способны лишь подлинно близкие люди. Это удовольствие церковь не запрещает.

Одиночество — профессиональная болезнь священников. Но Мишнеру повезло — когда из-за Катерины он оступился в жизни, с ним рядом оказался Фолкнер, который выслушал его и даровал ему отпущение грехов. По иронии судьбы то же самое сделал Том Кили, и за это ему грозило отлучение. Не поэтому ли Климент симпатизировал Кили?