Стинг – Стинг. Сломанная музыка. Автобиография (страница 8)

Оставаясь в джунглях, мы провели некоторое время в церкви, правда, я не могу сказать, как долго. Труди выглядит спокойной, кажется, что она глубоко погрузилась в пучину воспоминаний. Сидящая чуть позади и левее от меня женщина тихо стонет. Мне сложно сказать от чего – от боли или от переживаемого экстаза. Женщина справа плачет. Я молчу и ровно дышу полной грудью, пав под напором лекарств, пульсирующих в венах.

Меня поражает бесконечность измерений памяти и визуальных метафор, всплывающих в сознании после употребления этого препарата. Такое ощущение, что под микроскопом моего разума оказались все отношения, через которые я прошел: с родителями, сестрами, братьями, любовницами, женами и детьми. Воспоминания о них выступают в качестве свидетелей на судебном процессе моей памяти. Я размышляю над темами, которых обычно стараюсь избегать, – о том, что был плохим сыном, братом, другом, мужем и отцом, а также о страхе смерти. Я не игнорирую эти темы, напротив, они становятся предметом моей рефлексии.

Наиболее темные и мрачные видения отошли на второй план, но я должен признаться, что этот препарат – штука совсем не детская, принимать его надо не для развлечения, а для получения серьезного и глубокого опыта. Я капитулировал и увидел, честно говоря, как много ярости и гнева хранит мое подсознание, но благодаря препарату их как будто становится меньше…

Сидящая позади и чуть правее женщина все еще всхлипывает, но стала гораздо спокойней, а женщина слева, как я понимаю, пребывает в состоянии сексуального экстаза. Я узнаю звучащую в зале музыку – это бразильская певица Зизи Посси. Она поет голосом, полным романтики и страсти. Я не слышал звучащей песни, но узнаю мелодию – это обработка известного произведения композитора Эйтора Вилла-Лобоса, ей добавили яркое соло на виолончели. У меня начинается прилив новых видений.

Спиралевидные геометрические формы за веками закрытых глаз вибрируют в ритм с музыкой и постепенно превращаются в силуэты людей – блестящие, яркие, словно усыпанные драгоценными камнями женские фигуры. Никогда еще я не видел таких чудесных и красивых существ. В них есть что-то инопланетное, невообразимо прекрасное и сексуальное.

Такое чувство, будто я поднимаюсь в огромной шахте лифта. Меня окружают и поддерживают таинственные экзотические спутницы. Мы движемся все выше и выше, я перестаю сопротивляться и уже совсем не контролирую ситуацию.

Так я оказываюсь в огромном пространстве, похожем на внутренность улья, в центре которого стоит стол с шахматной доской. На противоположной стороне доски сидит существо на порядок красивее и выше по статусу, чем окружающие и прислуживающие ей сущности, предложившие мне сесть за стол. Передо мной белые фигуры, и, судя по всему, от меня ждут хода. Ворох существ располагается вокруг стола. Они – сама элегантность.

Я начинаю, передвинув стоящую перед ферзем пешку на две клетки вперед. Это стандартное начало партии. Мой оппонент тоже делает весьма стандартный ход. Во время игры она не меняет выражения лица и не смотрит на доску. Ее глаза прикованы ко мне. Как только я делаю свой ход, она агрессивно и без промедления двигает одну из своих фигур.

В комнате звучит музыка, и нимфы-спутницы начинают сладострастно покачиваться в такт. Она смотрит на меня с вызовом и насмешкой, в ее взгляде нет и намека на близость… Музыка звучит все громче, кружит мне голову, как сладкие духи. Нимфы-спутницы складывают пальцы в разных весьма сложных комбинациях, словно храмовые танцовщицы в Индии. Я должен сконцентрировать внимание на игре, но хоровод пленительных нимф будоражит мое воображение.

Сидящая напротив меня женщина превращается в королеву неописуемой красоты и необычайного ума. Я обращаю внимание, что, ставя свою фигуру на клетку, она будто вкручивает ее в поверхность доски. Этот жест должен запугать меня и отвлечь, и это сработало. Такое ощущение, что это уже не просто игра, а ставка отныне – моя жизнь. Она выигрывает, обложив мои фигуры со всех сторон, и я начинаю волноваться.

Эротические танцы нимф вокруг стола приобретают все более откровенный характер… Они так призывно двигают бедрами, что я отвлекаюсь и начинаю допускать ошибки одну за другой. Я понимаю, что должен размышлять трезво, но танцовщицы гипнотизируют меня и возбуждают. Я чувствую, что готов отдаться им, но одновременно с этим мне страшно.

Она безжалостно меня атакует, сметает все мои оборонительные позиции. У меня не остается выбора, и я вынужден поставить короля в центр доски. Теперь он совершенно беззащитен перед когортой черной королевы, один-одинешенек на открытом поле. И она начинает меня атаковать.

Вытянувшие руки танцовщицы похожи на чудесных птиц, многоруких и многоногих, фреска из тантрического храма – элегантная и похотливая.

Черная ладья берет белого слона. Король снова в опасности. В ухо мне шепчут откровенные и возмутительные пошлости. Я с трудом дышу. Змеиный, предательский язык прикасается к моей шее чуть ниже уха. В этот момент перед моим раненым королем появляется черная королева. Эхом разносится по комнате слово: «Шах». Нимфы-спутницы отстраняются от меня.

Я отступаю на всех фронтах. Черный ферзь проносится мимо, насмешливо целует короля, потом останавливается и ждет, словно паучиха «черная вдова», которая сплела сеть и предвкушает свою неизбежную победу.

Я опять отступаю. Музыка затихла, в комнате совершенно темно.

Я возбужден, побежден и чувствую себя очень ранимым.

Черный ферзь улыбается и с издевкой передвигается на клетку в сторону, словно придворный при дворе Елизаветы. От него идет длинная, «простреливаемая» полоса. Моему несчастному королю остается только одно – встать в угол доски. Черная ладья идет на Н8. Мат.

Я лежу в темноте в своей спальне над молочным магазином. Впервые в жизни я успешно мастурбировал себе на ладонь.

Филип Ларкин в стихотворении Annus Mirabilis писал, что секс появился где-то в период между снятием запрета на роман «Любовник леди Чаттерлей» и выходом первой пластинки The Beatles. Для меня секса не существует, за исключением сбивающих с толку заявлений Томми Томпсона. В нашем доме о сексе не говорят. Секса нет и по телевидению, возможно, он есть в кино, но я его не видел. Британская модель и танцовщица Кристин Килер и ее подруги, быть может, уже развлекают министра обороны, что создаст большие проблемы правительству тори, но газеты об этом еще не знают. Собираются снять запрет на продажу книги Дэвида Герберта Лоуренса, написанной тридцатью годами ранее, но для меня это пока совершенно ничего не значит.

Я понятия не имею, что намочило мою ладонь в ту ночь. По вязкости и температуре эта жидкость была похожа на кровь. Приятные ощущения были подпорчены страхом того, что я поранился и на следующее утро мое тело и простыни будут в крови. Я не зажигаю свет, чтобы не разбудить своего младшего брата. Это мой секрет, и я уже чувствую боль в ногах оттого, что меня отшлепал отец. Страх, чувство вины и ощущение экстаза создают в моей голове соблазнительный коктейль, который будет согревать мои чресла еще в течение долгого периода после первого в моей жизни опьянения.

Отец не склонен к отрытым демонстрациям любви и относится к поцелуям и объятиям как к чему-то лишнему. Люди его поколения считали недостаток близости и физической теплоты чем-то совершенно естественным и в некоторой степени проявлением мужественности. Такое ощущение, что поколение, выросшее между двумя войнами, неосознанно пыталось возродить традиции Спарты и вырастить людей, у которых выработался бы иммунитет к страданиям и эмоциональным жертвам войны. Отхождение от таких норм считается слишком женственным. Мы не плачем, не обнимаем друг друга, а поцелуи вообще происходят только в кино. Мой отец не садист и не бессердечный. Просто он плоть от плоти своего поколения. Он хороший человек, который любит нас всей душой, но его сердце не знает, как показать эту любовь. Отец, словно пленник в железной маске, все чаще бывает мрачным и неразговорчивым. Он – жертва личных предрассудков, каким должен быть мужчина.

Мама – совершенно другой человек. Она спонтанная, эмоциональная, на ее лице с одинаковой легкостью появляются как слезы, так и улыбка. Ей нужны романтика и порыв. Она редкая и экзотическая птица, опасная и непредсказуемая, запертая в клетке домашних забот. Я обожаю свою мать, но при этом боюсь ее.

Днем по воскресеньям мы смотрим старые черно-белые фильмы по BBC: «Короткую встречу» с Тревором Ховардом и Селией Джонсон и «Эту замечательную жизнь» с Джеймсом Стюартом. Мама по-детски завороженно смотрит на экран, полностью покоренная происходящим на нем, и заливается слезами при первом же намеке на сентиментальность, как только слышатся грустные и липкие, как теплый сахарный сироп, звуки скрипок и виолончелей. Я в равной степени сын как матери, так и отца, поэтому горло стягивает петлей, я сглатываю слюну, стараясь не расплакаться, не обнять мать и не вытереть с ее лица слезы. Днем отец обычно спит, у него нет времени на фильмы. Во время просмотра я сижу в качестве его заместителя с мрачным каменным лицом истукана. Со стороны, наверное, кажется, что я пытаюсь сдержать гнев.