Стинг – Стинг. Сломанная музыка. Автобиография (страница 22)
Это происходит за несколько недель до встречи Меган с моей матерью… В пять часов утра я стою в красной телефонной будке на Фронт-стрит в Тайнмуте. Я звоню отцу, зная, что в это время он жарит пару яиц с беконом перед выходом на работу. Представляю себе озадаченное выражение на его лице, как он идет по темному коридору, чтобы снять трубку телефона. Я молю бога, пусть ответит именно он.
«Да?»
«Папа, это я».
«Где ты?»
«На Испанской Батарее», – отвечаю я.
«Как так?»
Испанская Батарея – это место в устье реки Тайн, где раньше стояли пушки. Отец знает, что информация о том, что молодой человек в пять утра оказался в этом месте, не предвещает ничего хорошего.
«И с кем ты там?»
«С другом», – отвечаю я, изо всех сил стараясь говорить спокойным и будничным тоном, чтобы увести разговор подальше от этой темы.
«Да? И с кем же?»
«Пап, слушай, у тебя в багажнике же есть трос?»
«И?»
«Ты можешь подъехать на Испанскую Батарею и привезти его?»
«Зачем?» – он сознательно ведет себя так, как будто ничего не понимает. Я стараюсь не обращать внимания, как он тупит, и говорить ровным и вежливым тоном.
«Я застрял. Меня нужно вытащить».
Вот что произошло: после ночи страстных, но, если честно, с моей стороны довольно неопытных любовных ласк я решил показать «другу» местную гордость и достопримечательность – потрясающий вид устья реки Тайн. Под скалой, на которой находится построенная в XI веке церковь, проходит узкая дорога, ведущая к небольшому пятачку, где в свое время стояла артиллеристская батарея, которая защищала вход в реку от вторжения немцев со времен Испанской армады, во время наполеоновских войн и в XX веке. Сейчас на этом месте нет пушек, а есть смотровая площадка с парковкой для автомобилей. Со смотровой площадки открывается прекрасный вид на устье реки с пристанями и двумя маяками, стоящими, как часовые, каждый на своем берегу реки. Испанская Батарея потеряла свое военное значение, однако приобрела новое. На местном жаргоне многие называют это место «трах-площадкой». Сюда съезжаются машины, в которых молодые люди трахаются под залитыми лунным светом развалинами древнего аббатства, поддерживая таким образом культ плодородия, существовавший в этих местах с тех давних пор, когда король Освальд[18] был мальчишкой. Вот какую псевдоисторическую ерунду я рассказывал Меган для того, чтобы заманить ее на эту смотровую площадку. Мы садимся в мой стандартный зеленый Mini 1964 года выпуска с пластиковым капотом. Практически все детали были в то или иное время сняты и заменены лично вашим покорным слугой.
Я веду автомобиль с недавно обретенным чувством полной уверенности в себе. Я гордый капитан собственной судьбы, готовый лететь навстречу опасности. По радио играет полуночный джаз, а рядом со мной моя новая девушка, такая умная и сексуальная. На поворотах я слишком лихачу, вписываюсь на слишком высокой скорости. Я надеюсь, она заметит, что я прирожденный хищник и безмерно крут. Подтекст всех моих глупостей таков: «Со мной, дорогая, ты в полной безопасности. Я, бл. дь, настоящий Джеймс Бонд, всегда к твоим услугам».
Серп луны светит над флотилией облаков и прячется за руины древнего аббатства. Ночью был сильный дождь, асфальт залит лунным светом, на небе уже почти нет облаков, и на востоке я вижу самую яркую утреннюю планету Венеру.
Мы съезжаем с горки и вдоль моря движемся по направлению к узкому перешейку, соединяющему смотровую площадку с, так сказать, большой землей. Впереди резкий подъем, за которым находится смотровая площадка. Но пока дорога идет вниз. Тут облако закрывает месяц и становится темно. Единственный источник света – автомобильные фары. С ужасом я вижу, что в свете фар появляется низкий участок дороги, залитый морской водой, но тормозить уже поздно. На скорости мы врезаемся в холодную толщу морской воды, которая заливает мотор и течет в салон. Мы оказываемся по колено в воде. Мотор заглох.
Я в ужасе смотрю на Меган, которая продолжает спокойно сидеть с каменным выражением на лице. Она медленно поворачивается ко мне и произносит: «Что ни говори, а ты умеешь прокатить девушку с ветерком».
Я краснею от стыда, цвет моих щек, наверное, еще более красный, чем свет маяка. Она улыбается, откидывает голову назад и начинает издевательски и хрипло смеяться. Ее смех, конечно, неуместен, но у меня упал камень с души, ведь мы живы, здоровы, разве что намочили ноги в ледяной воде. Когда я наконец вижу фары приближающегося автомобиля отца, Меган уже сидит на скамейке. Ее ноги (в кожаных сапогах) промокли, но выглядит она, как ни странно, элегантно и даже спокойно курит. Моя машина застряла в центре огромной лужи, похожей на озеро. Вода доходит почти до стекол.
Отец выбирается из машины и внимательным взглядом оценивает ситуацию. Не говоря ни слова, он открывает багажник, достает трос и передает его мне. Потом садится на скамейку рядом с Меган и закуривает. Он не собирается мне помогать.
Я начинаю привязывать трос к обеим машинам. Я долго мучаюсь, а они смотрят на меня и улыбаются, словно я показываю им фокусы или развлекаю. Они ведут себя как гости на вечеринке. Отец, подозреваю я, отпускает в мой адрес шутки, а Меган периодически громко смеется. Отец ведет себя вполне расслабленно. Я же унижен и оскорблен.
Возможно, эта история может служить примером конкуренции двух альфа-самцов, но, увидев реакцию отца на Меган и успокоившись, я понял, что влюбился в нее гораздо сильнее, чем когда-либо мог предположить.
Перед отъездом в Бристоль Джерри оставляет мне кое-какие из своих контактов. Он договорился на прослушивания в двух группах, с которыми выступал, когда Earthrise сидели без дела. Одна группа называется Phoenix Jazzmen, а вторая – Newcastle Big Band.
Мое участие в Newcastle Big Band будет увековечено фотографией на первой полосе местной газеты. Нас сняли в полном составе перед зданием университетского театра. Обычно мы выступаем здесь утром в воскресенье для большого количества посетителей бара, однако в день фотосъемки мы играли на парковке по причинам, которые я объясню чуть позже.
Мой усилитель подключен к батарее моей новой машины Citroen. Слева от меня на барабанной установке сидит Дон Эдди, а перед ним – гитарист Джон Хедли. За ними в три ряда стоят музыканты: пять трубачей, шесть саксофонистов, пять тромбонистов, два альтиста, три тенор-саксофониста и один баритон-саксофонист. Перед нами стоит и размахивает руками руководитель ансамбля Энди Хадсон. Энди – живое олицетворение желания одеваться по моде 1960-х годов. На нем пижонский шарф «Аскот», мешковатый свитер, хипстерские штаны в обтяжку на широком, пиратского вида ремне и замшевые туфли. На голове – дурацкая морская кепка, которые носят на гонки яхт и выставки морских судов. Все остальные члены ансамбля, включая меня самого, одеты более консервативно, правда, сложно утверждать, что лучше. Фотография интересна тем, что кроме членов ансамбля на ней изображена пара констеблей, которые нас арестовывают, и далеко не только за преступления против моды. Они изображены на переднем плане. Эти констебли пытаются остановить Энди и заставить его перестать размахивать руками в тщетной надежде на то, что это остановит нашу громкую музыку. Мы нарушили закон о сохранении тишины в публичных местах по субботам, который запрещает в шаббат играть в публичных местах светскую музыку. Этот закон был принят где-то в позапрошлом веке по инициативе записных фундаменталистов, и смысл его сводится к тому, чтобы люди не веселились. Вспоминаю, как за два года до фото играли внутри здания университетского театра. На выступления собиралось приблизительно двести человек, плативших по фунту за вход, чтобы послушать в нашем исполнении композиции Стэна Кентона, Нила Хефти, Каунта Бейси, Дюка Эллингтона и Джона Дэнкуорта. Мы даем композиции этих авторов без элегантности, свойственной оригиналу, но зато очень громко и с большим энтузиазмом. Наша аудитория меломанов Ньюкасла выпивает огромное количество лагера и темного пива, все веселятся.
Дело происходит в воскресенье, никто из нас не соблюдает, да и не стремится соблюдать, шаббат, и пожаловались на нас властям не представители какой-либо религиозной конфессии. За обращением к стражам правопорядка стоит руководство ансамбля-конкурента, играющего в субботу вечером в дорогом Park Hotel. Они завидуют тому, что послушать нас приходят толпы, а их выступления в отеле, как выразился Энди, привлекают «пару лесбиянок и Лабрадора».
Лабрадор – это фамилия руководителя ансамбля при отеле. Однажды я имел неосторожность с ним работать. Этот Лабрадор, видимо, знает кое-кого в мэрии, которая запрещает Энди играть, и бар в университетском театре закрывают. Именно по этой причине мы и стоим на парковке перед зданием театра. Мы негодуем из-за несправедливого решения властей и от этого играем, возможно, даже громче, чем обычно. Нас слушает публика, изгнанная, как и мы сами, из заведения.
Newcastle Big Band организовали студенты университета в конце 1960-х годов. Изучавший в то время химию Энди Хадсон познакомился со студентом Найджелом Стрэнджером. Найджел был изумительным саксофонистом и пианистом и вполне мог бы стать профессиональным музыкантом, если бы захотел. К тому моменту, когда я начал играть с ними, Найджел работал архитектором, а Энди стал предпринимателем. Найджел и Энди подружились с высоким, аристократического вида Джоном Пирсом, который был адвокатом, а также великолепным тромбонистом и аранжировщиком. Энди довольно посредственно играл на пианино, но он понимал свои сильные и слабые стороны и перенаправил свою энергию туда, где она приносила наибольший результат.