Стинг – Стинг. Сломанная музыка. Автобиография (страница 15)

За все время преподавания математики в школе Билл Мастажлио успел стать легендой. У Билла были итальянские корни. Лицом он напоминал римского центуриона или неаполитанского боксера. У него был сломанный нос и черные, сурово зачесанные назад волосы. Мы звали его Биллом и никак иначе. В начале второй четверти Билл попросил нас пройти тест – он раньше не преподавал у нас и хотел понять, с какими проблемами может столкнуться в процессе обучения. Я с большим трудом написал тест и с нетерпением вместе со всем остальным классом ждал результатов, которые учитель должен был объявить в конце недели.

Утром в пятницу Билл вошел в класс с выражением лица, как у сторожевой собаки, и смачно бросил пачку листов с нашими тестами на стол, словно древнеримский указ о массовой казни. Его поведение не предвещало ничего хорошего.

Преподаватель начинает все более ироничным по мере продвижения по списку тоном зачитывать результаты сделанного в понедельник теста:

«Ханлон – 75 процентов, Берриман – 72, Тейлор – 69… Хорнсби – 25, Эллиот – 23… и, наконец, Самнер – 2. Да, 2 процента».

«Знаешь, почему ты получил два процента по экзамену по математике, сынок?»

«Хммм… нет, сэр, не знаю».

«Потому что правильно написал свою фамилию».

С задних парт раздались сдавленные смешки.

«Ты можешь мне объяснить, как такой человек, как ты, мог выжить в этом храме знаний с таким минимальным базовым запасом знаний по математике? У меня дома есть кошка, которая знает больше, чем ты. Как ты умудрился выжить?»

«Благодаря врожденной сообразительности, сэр?» – раздался голос с задних парт.

«Он выживает благодаря врожденной сообразительности», – так мой прошлый учитель описывал мои не самые блестящие успехи. Я даже воспринял эти слова как комплимент и показал эту строчку в дневнике матери, чем вызвал ее улыбку.

С того самого дня, к моей величайшей благодарности, Билл взял меня буквально под свое крыло. Возможно, он увидел во мне чистый лист, на котором он мог оставить надпись своего уникального искусства, словно миссионер, обучающий дикаря слову Божьему. Или Билл был просто чертовски хорошим учителем. Дав задания всем остальным гениям в классе, он подзывал меня к своему столу и день за днем, неделя за неделей терпеливо объяснял и открывал мне скрытую магию таблиц логарифмов, идеальный баланс квадратных уравнений и блестящую логику теорем. Он открыл мне целый новый континент знаний.

Билл был не просто прекрасным учителем, но и великолепным рассказчиком. Когда проблем с учебой не было, он мог с удовольствием рассказать пару историй из своей жизни. В составе восьмой армии он воевал в Северной Африке против танковых дивизий Роммеля под Эль-Аламейном и Тобруком. Он изменил свою фамилию с Мастажлио на Мэсси, для того чтобы в случае попадания в плен к итальянцам его не расстреляли как предателя. Мне кажется, что Билл учил нас не только математике, но и современной истории. Спустя два года я получил вполне приличную оценку по математике благодаря усилиям сержанта Мэсси, он же Билл Мастаджио или просто Билл.

Спустя две четверти обучения в средней классической школе я почувствовал, что еще больше отдаляюсь от родителей. Ни мама, ни папа не прочитали в жизни ни одной книги и не знали ни одного слова на иностранном языке. За исключением службы отца в армии, никто из них не был за границей. Я же мог склонять латинские глаголы, составлять и писать простые фразы на французском, знал основы физики и химии, много читал прозу и поэзию. Мои родители не понимали и не могли мне помочь с выполнением домашних заданий. Я совершенно их в этом не виню, просто хочу сказать, что, овладев минимальным багажом знаний, я превратился в страшного сноба. Мое образование стало очередной преградой между нами, этакой берлинской стеной теорем, книг, философии и языков, что наверняка их не особо радовало.

Мои родители были отнюдь не глупыми людьми, но я, чувствовавший себя всезнайкой, начал относиться к ним как к таковым. Я чувствовал себя одиноко, не общался с ними, был мрачным и нетерпеливым, ощущал себя запертым в доме в небольшом городке без возможности поделиться с кем-либо своими бедами. Позиционная война между родителями продолжалась, что высасывало силы у всех членов нашей семьи.

Я полностью потерял контакт с приятелями из старой школы. Однажды вечером по пути из школы я увидел Томми, который продавал свежий выпуск Chronicle. Он заметил, как я бреду по улице в школьной форме и с ранцем за спиной. Шесть лет мы были лучшими друзьями, но перестали видеться с тех пор, как я начал учиться в средней классической школе. На Томми синие джинсы и блестящие ботинки со скошенным «кубинским» каблуком. Я одет в школьный форменный пиджак, серые брюки и совершенно невыдающиеся, вышедшие из моды ботинки. Я уже издалека узнаю Томми и вижу, как на его губах появляется саркастическая улыбка. Подхожу ближе. Он осматривает меня с ног до головы с такой усмешкой, что у меня пропадает всякое желание с ним здороваться. Я злюсь, мне стыдно. Наши взгляды встречаются, и мы оба смущенно отводим глаза. Я прохожу мимо него и чувствую, как он смотрит мне вслед.

С тех пор я стороной обхожу угол, на котором он продает Chronicle. Чтобы избежать встречи, я выхожу из другого выхода железнодорожной станции и делаю большой крюк, чтобы добраться до дома. Пройдет много времени, прежде чем я увижу Томми в следующий раз, и больше мы с ним уже никогда не заговорим.

Спустя почти десять лет, уже будучи учащимся колледжа, я услышу от отца вопрос, слышал ли я что-нибудь о моем приятеле Томми Томпсоне. Отец по-прежнему считает, что мы дружим, хотя я не видел Томми уже несколько лет.

«В субботу вечером он вернулся домой из паба Penny Wet, наверное, в состоянии сильного алкогольного опьянения, включил газовую плиту, но забыл ее зажечь и заснул. На следующее утро его нашли мертвым».

Чтобы переварить это известие, я отправляюсь к реке и с паромной пристани смотрю на расположенный на другой стороне закрытый туманом городок Хебберн. Тихо плещется серая вода, словно хочет меня утешить. Когда я был гораздо моложе, часто путал название города Хебберн со словом «рай»[15], когда слушал проповеди ирландских священников, произносивших его с ужасным акцентом.

«Значит, вот куда ты попал, Томми?» – шепчу я, словно он может меня услышать. В ответ – тишина.

Он был моим лучшим другом, и после его гибели я впервые понял, что после смерти близкого человека можно начать стыдиться того, что ты сам продолжаешь жить. Бесспорно, в душе радуешься тому, что смерть обошла тебя стороной, но при этом стыдишься и жалеешь, что не смог возвести новые мосты в отношениях с человеком, которого так близко знал, а теперь уже слишком поздно.

Музыка всегда помогала мне забыть грустные мысли. На гитаре, доставшейся мне в наследство от дяди Джона, натянуты новые струны. Я уже не играю «сломанную» музыку, которой в свое время расстраивал бабушку. Я стал играть гораздо лучше и чувствую, что мне нужна новая, более качественная гитара. Старая слишком примитивна, есть целый ряд вещей, которые я на ней просто не могу исполнить.

Заработанного за помощь в развозе молока хватает на покупку новой акустики. Три месяца назад я уже положил глаз на инструмент в магазине Braidford’s, и его пока еще никто не купил. Каждый вечер после школы я захожу в магазин музыкальных инструментов и проверяю, осталась ли гитара в наличии. Это замечательный инструмент из светлого дерева, со стальными струнами, грифом, выложенным пластинами из слоновой кости, и ненавязчивыми инкрустациями вокруг резонаторного отверстия. Гитара стоит шестнадцать фунтов, и для меня это большие деньги, но впервые в жизни я влюбился.

The Beatles я впервые услышал в последний год обучения в предыдущей школе, в раздевалке… Мистер Лоу сводил нас на шумный и маловразумительный урок плавания, где, слава богу, никто не утонул. Мы топчемся в раздевалке, вытираемся и, как обычно, развлекаемся, лупя друг друга полотенцами по гениталиям. И вот в этот момент из транзисторного радио в углу начинает звучать Love Me Do. В выдержанной разреженности саунда есть что-то, от чего все мы резко перестаем валять дурака. Звук губной гармошки Джона и игра Пола на басу с двукратными повторами, а также переходы вокальной гармонии туда и обратно от одной пятой до минорной одной трети и снова к голосу одного певца в припеве. Не то чтобы я в то время был в состоянии выразить вышесказанное именно этими словами, но в сознательной сдержанности и экономичности звука не только я, но и все остальные моментально признали что-то не просто значительное, но и революционное.

К тому времени, когда сингл She Loves You вышел на первую строчку в хит-параде, я уже учился в средней классической школе. В этой песне меня впечатлил не столько уверенный примитивизм припева yeah yeah yeah, сколько аккорд соль мажор с добавленной большой секстой в конце коды для придания дополнительного колорита. Это известное клише обслуживающих танцплощадки музгрупп, но в том, как этот прием использовали The Beatles, чувствовалась доля скрытой иронии. Опять же, в то время я точно не смог бы выразить эту мысль, но инстинктивно почувствовал, что в поп-музыке появилась утонченность, о которой я ранее даже и не подозревал. The Beatles исследовали разные музыкальные формы: классику, фолк, рок, блюз, индийские раги и водевиль. В их творчестве присутствует прекрасно сочетающаяся и широкая палитра идей, а также культурных ссылок и влияний. Это была музыка без границ, саундтрек для поколения, считавшего, что оно в состоянии изменить этот мир.