Стиг Ларссон – Все дни, все ночи. Современная шведская пьеса (страница 66)

Карна. Что за странная тема для разговора. Ты не должен изменять Магде, Брур, и хватит об этом!

Брур. С чего ты это взяла, Карна?

Фредрик. У вас, в мире театра, слишком многого хотят от нас, обычных людей. Обратитесь лучше к Шекспиру, у его героев действительно кипят страсти.

Карна. Магда очень несчастна, Брур. Ты должен что-то с этим сделать.

Тумас. Ты ошибаешься. Мы ничем не отличаемся от шекспировских персонажей. И если мы этого не видим, то только потому, что нет Шекспира, который бы нас изобразил. А тебя, Фредрик, стоило бы изобразить.

Фредрик. Спасибо.

Брур. Только не Фредрика! Напиши лучше обо мне!

Фредрик. Пойду посмотрю рыбу. Твоя жена вряд ли справится с запеченной рыбой.

Брур. Напиши обо мне. Я наделен пороками и страстями. Не хуже Макбета. Милая Гертруд. Не правда ли, жаль, что мы знаем друг друга так долго, что свежесть и новизна ощущений между нами уже утеряна... а то бы... что скажешь?

Карна. Бр-р... Стало холодно. (Уходит.)

Брур. Ну вот, мама ушла. Но что с тобой?

Гертруд (печально). Какого ответа ты ждешь от меня, Брур? Я вдруг почувствовала себя старой. Некрасивой. Толстой. Лето подходит к концу. А все чего-то ждешь.

Брур. Никогда не бывает поздно. Во всяком случае, для нас с тобой, Гертруд.

Гертруд (еще печальней). Нет, поздно, и именно для нас с тобой!

Брур (гладит ее по щеке). Прелестная пампушечка Гертруд. Тебе не кажется, что нам стоит попробовать, хотя бы для того, чтобы помочь Тумасу с его романом?

Гертруд. Скоро осень. А из меня даже хорошей учительницы не получилось. (Она встает и уходит.)

Ульрика (кричит ей вслед). Гертруд!

На мгновение устанавливается тишина. Брур надевает купальный халат.

Таня (наблюдая все это со своего стула). Могу я задать один вопрос? Чем, собственно говоря, вы занимаетесь?

Брур (устало). С чего ты взяла, что мы чем-то занимаемся, малышка Таня?

Брур уходит. Таня смотрит на Тумаса и Ульрику. Потом берет свой халат и уходит.

Свет падает на Ульрику и Тумаса. Тумас уходит.

Ульрика. Потом отпуск закончился, все распрощались друг с другом, а Тумас и я остались одни в загородном доме. С моря подуло холодом, последние парусники скрылись в фарватере, наступила осень. Деревья пожелтели, в лесу появилось гулкое эхо. Я задала Тумасу вопрос в начале лета. Он не ответил. Я не хотела жить в этом молчании. И уехала. Может быть, это было ошибкой. Но в тот момент мне казалось, что я поступаю правильно.

Свет падает на Тумаса. Он сидит за машинкой. Рядом с ним на столе лежит бинокль, стоит ваза с завядшей розой. На нем просторный свитер. Он пишет. Ульрика вступает в освещенное пространство. Она тоже одета по-осеннему.

Тумас. Вот как. И куда же?

Ульрика. На север.

Тумас. На север?

Ульрика. В фильме действие происходит зимой. Экстерьер снимается на севере.

Тумас. Далековато.

Ульрика. Зато у тебя будет достаточно времени для работы.

Тумас. Ульрика.

Ульрика. Если надумаешь, дай знать.

Тумас (с горечью). Вот в этом-то и заключается разница между нами. Тебе что-то нужно от меня. Ребенка. А мне нужна только ты. А тебе этого мало.

Ульрика. Вовсе нет.

Тумас. Нет?

Ульрика. Я расскажу, как обстоит дело, если хочешь. Я женщина, с которой можно работать, можно заниматься любовью. Со мной интересно поговорить и лестно показаться в ресторане. Но я не та женщина, с которой заводят семью и детей. Молчи, не возражай, потому что это так. Увы, ты не первый мужчина в моей жизни. И всегда что-нибудь стояло на моем пути. Жены, дети или работа.

Тумас. Ты — лучшее, что было в моей жизни.

Ульрика. Ребенок... Ты первый, с кем я отважилась заговорить об этом. Я словно шла по мостику через поток, шла и молила: Господи, пусть он встретит меня на том берегу. Но тебя там не оказалось.

Тумас. Ульрика!

Ульрика. И я споткнулась, я упала. Теперь мне необходимо работать. Поэтому я уезжаю.

Тумас. Я стоял на другом берегу. Просто ты меня не заметила.

Ульрика. Прошло целое лето и пол-осени. Я уезжаю.

Тумас. Подожди. Давай поговорим.

Ульрика. Не хочу больше ничего слышать. Всегда находится что-то более важное. Твои дети, например! Нет, не хочу больше об этом слышать!

Тумас. Ульрика!

Но она уже ушла. Тумас остается один.

Тумас сидит за столом. На столе бинокль и увядшая роза.

Тумас. Уехала! (Возмущенно.) Даже адреса не оставила. Потом пришла открытка с изображением лопаря — извините, саама — с гостиничным адресом и номером телефона в какой-то глухомани. Я не стал звонить. Я смотрел на фарватер перед домом, вода медленно затягивалась корочкой льда, пейзаж постепенно белел, будто погружался в какое-то забвение. (Берет бинокль, смотрит.) В ответ я написал открытку с единственным словом: «Приезжай!» Но Ульрика не приехала. Я работал. Прошло несколько недель, ничего не произошло. Я работал, и никто обо мне не вспомнил.

Брур (входит в зимней одежде). А я? Ты забыл? Я приехал и помог затащить на берег лодку. И вымыл посуду, которую ты накопил за несколько недель. А ты даже не заметил моей любезности. (Бросает перчатки на стол.) Больше того, я собирался сменить воду этой дохлятине, но мне не позволили. (Хочет взять розу из графина.)

Тумас (удерживает его). Оставь ее.

Брур. Ее лучшие деньки миновали. О’кей, тогда я сматываюсь. Что ты пишешь? (Берет лист бумаги со стола.)

Тумас (пытается забрать листок). Не смей трогать, черт тебя побери.

Брур (читает). «Передо мной на столе стоит роза в графине».

Тумас. Дай сюда, я тебе говорю!

Брур. Заткнись. «Передо мной на столе стоит роза в графине. Вот уже три недели я наблюдаю, как она медленно умирает, совсем как человек. (Брур замолкает. И вновь начинает читать.) Но мне не удалось поймать момент смерти».

Тумас. Я не люблю, когда читают мои бумаги.

Брур. Гордец чертов.

Тумас. Это личное.

Брур. Личное? Послушай, давай поговорим. Я ведь тоже пишу. Для пятисот тысяч читателей! А что получается? Дерьмо!

Тумас. Это твоя работа.

Брур. Ты думаешь, мне не хотелось бы написать что-нибудь стоящее вместо этого дерьма?

Тумас. Что же именно?

Брур. Хотя бы одну правдивую фразу. (Протягивает лист.)

Тумас (берет). Спасибо.

Брур. Так нельзя больше жить. Это ясно каждому, у кого есть глаза и сердце. Мы не живем, а умираем. Мы умираем к середине жизни, сами не замечая, как это получается. (Уходит. Оборачивается, улыбаясь.) Эта роза — я. Всего хорошего.