Стиг Ларссон – Девушка, которая взрывала воздушные замки (страница 68)
Я делаю вид, будто мы потеряли бумаги о Залаченко. На самом же деле у меня была третья копия, которую я собирался передать Арманскому. Я снял с нее еще несколько копий и распределил экземпляры по разным местам.
Наши оппоненты, в лице некоторых представителей властей и отдельных психиатров, вместе с прокурором Рикардом Экстрёмом, естественно, готовятся к судебному процессу. У меня есть источник, который снабжает меня кое-какими сведениями о том, что происходит, но я подозреваю, что у тебя гораздо больше возможностей найти необходимую информацию…
В таком случае дело не терпит отлагательств.
Прокурор будет пытаться определить тебя в закрытое психиатрическое учреждение. Ему способствует твой старый знакомый Петер Телеборьян.
У Анники не будет возможности запустить кампанию в СМИ, хотя прокурор будет потихоньку сливать им любую информацию. То есть у Анники связаны руки.
Зато я не связан никакими ограничениями. Я могу писать все, что угодно, и в моем распоряжении к тому же имеется целый журнал.
Не хватает двух важных деталей.
Во‑первых, мне нужны доказательства того, что прокурор Экстрём взял в сообщники Телеборьяна – и они снова хотят упечь тебя в психушку. А я хочу выступить по телевидению в самом раскрученном ток-шоу и предъявить документы, полностью опровергающие аргументы со стороны обвинения.
Во‑вторых. Чтобы иметь возможность вести медийную войну против СЭПО, мне придется предать огласке то, что ты, скорее всего, считаешь своими личными секретами. О неприкосновенности частной жизни на этот раз, вероятно, придется забыть, учитывая все то, что писалось о тебе, начиная с Пасхи. Я должен создать в СМИ совершенно иное представление о тебе – даже если, на твой взгляд, это будет вторжением в твое сугубо личное пространство. Так что мне понадобится твое согласие. Понимаешь, что я имею в виду?
Лисбет открыла архив в Stolliga_Bordet. Он содержал двадцать шесть файлов разного размера.
Глава 14
В среду Моника Фигуэрола встала в пять часов утра, устроила короткую пробежку, а потом приняла душ и надела черные джинсы, белую майку и тонкий серый льняной жакет. Затем сварила кофе, налила его в термос и приготовила бутерброды. Также она надела кобуру и достала из оружейного сейфа пистолет «ЗИГ-Зауэр». В начале седьмого завела свою машину – белый «Сааб 9–5» – и отправилась на улицу Виттангигатан, расположенную в районе Веллингбю.
Йоран Мортенссон жил в пригороде, на верхнем этаже трехэтажного дома. За вторник Моника собрала о нем всю доступную информацию из открытых источников. Он был не женат, что, правда, не мешало ему с кем-нибудь совместно проживать. Он не имел никаких претензий от налогового инспектора, не владел крупным состоянием и, казалось, вел довольно скромный образ жизни. Больничный он брал редко.
Единственный достойный внимания факт его биографии заключался в том, что Мортенссон владел лицензией на целых шестнадцать единиц стрелкового оружия. В том числе – три охотничьих ружья и разного рода личное огнестрельное оружие. Поскольку у него имелись лицензии, то ничего противозаконного в его увлечении не было, но Моника Фигуэрола относилась с вполне обоснованным недоверием к людям, которые собрали у себя такую массу оружия.
«Вольво» с регистрационным номером, начинавшимся на КАБ, стояла на парковке, метрах в сорока от того места, где припарковалась Моника. Она налила себе в бумажный стаканчик полчашки черного кофе и съела багет с салатом и сыром, потом очистила апельсин и не торопясь начала его есть, дольку за долькой.
Во время утреннего обхода Лисбет Саландер выглядела разбитой и жаловалась на сильную головную боль. Она попросила таблетку альведона, и ей ее выдали без всяких дискуссий.
Через час головная боль усилилась. Лисбет вызвала медсестру и попросила еще одну таблетку альведона. Это тоже не помогло. К обеду у нее настолько разболелась голова, что сестра вызвала доктора Эндрин, которая после краткого осмотра прописала сильные болеутоляющие таблетки.
Лисбет положила таблетки под язык и, как только ее оставили одну, тут же выплюнула.
Около двух часов ее начало рвать. Около трех часов это повторилось.
В четыре, перед самым уходом доктора Хелены Эндрин, в отделении появился Андерс Юнассон. Они немного посовещались.
– Ее тошнит, и у нее сильные головные боли. Я дала ей дексофен. Просто не понимаю, что с нею творится… В последнее время она активно выздоравливала. Может, это какой-то грипп…
– У нее высокая температура? – спросил доктор Юнассон.
– Нет, час назад было всего тридцать семь и две. С РОЭ ничего серьезного.
– О’кей. Я буду ночью за ней присматривать.
– Я ухожу в отпуск на три недели, – сказала доктор Эндрин. – Тебе или Свантессону придется заняться ею. Но Свантессон ее совсем не знает и дела с ней не имел…
– О’кей. На время твоего отпуска я вызываюсь быть ее лечащим врачом.
– Отлично. Если наступит какой-нибудь кризис и тебе понадобится помощь, естественно, звони.
Они вместе ненадолго зашли в палату Лисбет. Та лежала с несчастным видом, натянув одеяло до кончика носа. Андерс Юнассон положил ей руку на лоб и констатировал, что лоб влажный.
– Думаю, нам придется провести небольшое обследование.
Он поблагодарил доктора Эндрин и пожелал ей приятного вечера.
Около пяти доктор Юнассон обнаружил, что температура у Лисбет подскочила до 37,8, и зафиксировал это в журнале. Он трижды посетил ее за вечер и заметил по журналу, что температура держится на уровне 38 градусов – слишком высоко, чтобы считаться нормальной, и слишком низко, чтобы создавать серьезную проблему. Около восьми часов он распорядился сделать ей рентген головы.
Получив рентгеновские снимки, Андерс Юнассон их внимательно изучил. Ничего негативного он не увидел, но констатировал наличие едва заметного затемнения в непосредственной близости от пулевого отверстия. После этого доктор Юнассон записал в ее журнале обтекаемую и ни к чему не обязывающую формулировку:
«Рентгеновское обследование не дает оснований для определенных выводов, но состояние пациентки в течение дня явно ухудшилось. Не исключено, что имеется небольшое кровоизлияние, которого не видно на рентгеновских снимках. В ближайшее время пациентке необходим покой и постоянное наблюдение».
В среду Эрика Бергер пришла на работу в половине седьмого утра. В почтовом ящике у нее накопились двадцать три электронных сообщения.
Отправителем одного из них значился «redaction-sr@sverigesradio.com». Короткий текст содержал одно-единственное слово:
ШЛЮХА
Эрика вздохнула и уже подняла указательный палец, чтобы стереть сообщение, но в последний момент передумала. Она перелистала входящие письма и открыла сообщение, пришедшее два дня назад. Отправителем тогда числился «centralred@smpost.se».
Эрика открыла новую папку, назвав ее «МедиаПсих» и перебросила в нее оба сообщения. Потом приступила к изучению утренней подборки новостей из отдела информации.
Йоран Мортенссон вышел из дома в 7.40 утра, сел в «вольво» и отправился в сторону Сити, а потом свернул через острова Стура Эссинген и Грёндаль в район Сёдермальма. Проехав по Хурнсгатан, он направился к Бельмансгатан, завернул налево, на Тавастгатан возле паба «Бишопс армз» и припарковался прямо на углу.
Монике Фигуэроле повезло, как может повезти только дуракам. Как только она подъехала к пабу, от него отъехал фургон, и у тротуара на Бельмансгатан образовалось свободное место, так что она встала носом прямо к перекрестку Бельмансгатан и Тавастгатан. Отсюда, с возвышения перед пабом, открывался исключительный обзор. Ей был виден кусочек заднего стекла машины Мортенссона, стоящей на Тавастгатан. Прямо перед ней, на крутом спуске к переулку Прюссгренд, находился дом с адресом Бельмансгатан, 1. Фасад она видела сбоку и, соответственно, подъезд был ей не виден, но как только кто-нибудь выходил на улицу, Моника это фиксировала. Ей было абсолютно понятно, какая надобность привела Мортенссона в данный район.
В этом доме жил Микаэль Блумквист.
Моника Фигуэрола должна была признать, что район вокруг Бельмансгатан, 1 категорически неудобен для слежки. За расположенным в «котловане» подъездом напрямую можно наблюдать лишь с пешеходного прохода и мостика, перекинутого через Бельмансгатан, возле старого подъемника Мариахиссен и зданием Мэларпалатсет. Там нет места для парковки, а на пешеходном мостике наблюдатель будет открыт всем взорам, как ласточка на старых телефонных проводах. Место у перекрестка Бельмансгатан и Тавастгатан, где припарковалась Моника, было в принципе единственным, откуда она, сидя в машине, могла иметь полный обзор, но вместе с тем и ее саму, сидящую в машине, внимательный наблюдатель вполне мог с легкостью заметить.
Фигуэрола оглянулась. Выходить из машины и прогуливаться ей не хотелось – она знала, что сразу привлечет к себе внимание. Ее примечательная внешность всегда мешала ее работе в полиции.
Микаэль Блумквист вышел из подъезда в 9.10. Моника записала время. Окинув взглядом пешеходный мостик над началом Бельмансгатан, журналист двинулся в гору, как раз в ее сторону.
Фигуэрола вытащила и развернула на пассажирском сиденье карту Стокгольма. Потом открыла блокнот, достала из кармана ручку, взяла мобильный телефон и притворилась, что разговаривает. Голову она склонила так, чтобы рука закрывала часть лица.