Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 75)

Весь октябрь лишь тишина пугала так же, как завывания салемских девочек. Даже мужчины, которые храбро свергали английских губернаторов и садились в тюрьму за гражданское неповиновение, замолкли. Скептики тоже сидели тихо. Бывший вице-губернатор Томас Данфорт вел то апрельское слушание, где племянница Пэрриса впервые упомянула сборище ведьм у нее на заднем дворе, где девочки нервно кусали кулаки, когда от них требовалось опознать Элизабет Проктер, где левитировала миссис Поуп, а Абигейл демонстрировала обожженную руку. С того момента крупнейшего в Чарлстауне землевладельца обуревали сомнения. Видимо, он особенно не выступал и только в середине октября высказал предположение, что вряд ли суд может продолжать без помощи народа и духовенства. Судебные методы разжигают опасную рознь. Майкл Уигглсворт, знаменитый шестидесятиоднолетний священник, автор популярного «Судного дня», 3 октября поддержал «Вопросы и ответы о колдовстве», однако еще долго не высказывался по поводу процессов. Цена была высока, а уровень доверия к умному и крепкому Стаутону – еще выше. Слишком часто несогласные и сомневающиеся оказывались в списках ведьм или штрафовались. Пятидесятидвухлетний Сэмюэл Уиллард, единственный пастор, равный Инкризу Мэзеру, всю дорогу выражал опасения. Он помог Инглишам бежать, участвовал в частной молитве за Джона Олдена. И в итоге встретил «злость, оскорбления и осуждение» – а заодно и обвинение в колдовстве [15].

В конце концов ситуация изменилась, причем внезапно. Те, кто до того тихо вздрагивал, шумно выдохнули. Начались выяснения отношений, страсти накалились. Мужья кляли себя за то, что заставляли жен признаваться. Как только это стало безопасно, все вдруг заговорили разом, и крайне редко делали это с присущей Инкризу Мэзеру, любителю сглаживать острые углы, деликатностью. Когда обвинили одного именитого бостонца, он подал иск о защите чести и достоинства на тысячу фунтов. Коттон Мэзер признавал, что, когда случаи колдовства участились, на них словно пало заклятие, превратившее людей в «бесноватых, злобных, скандальных и неразумных существ» [16]. Когда заклятие было снято, они стали еще больше похожи на «то и дело сталкивающихся друг с другом сумасшедших» [17].

Сдвиг наступил скорее сразу по двадцати причинам, чем по какой-либо одной. Ужас слишком засиделся в гостях у Новой Англии: и система, и люди истощили свои ресурсы. Суд действовал слишком агрессивно, слишком размашисто. Дело было тонкое: в конце концов, это правительство привел к власти Инкриз Мэзер. Именно к нему судьи обратились за советом. Никто другой так не вкладывался в администрацию Фипса. И нигде в колонии не было такого квалифицированного госслужащего, как Стаутон – опять же, ставленник Мэзера. Теперь он оказался по одну сторону с более консервативными сельскими пасторами – преподобными Пэррисом, Нойесом, Барнардом и Хейлом, – которые отметали все сомнения относительно призрачных свидетельств. Кое-кого поражала нехватка у них гибкости: как могли «люди, даже и менее компетентные, образованные и опытные, чем мистер Стаутон», поверить в подобное? – удивлялся в январе лондонский корреспондент, следивший за событиями издалека [18]. Это было лишено всякого смысла и противоречило историческим фактам. Всякому, кто задавал каверзные вопросы вроде тех, что задавал в мае судья Ричардс, было непросто тягаться с повешенным пастором: речь Берроуза ошеломила всех даже сильнее, чем упрямое молчание Джайлса Кори. Монолит дрогнул.

Мало кто чувствовал себя так же ужасно, как Сэмюэл Сьюэлл, который с жаром поддерживал девиз «царства процветают благодаря согласию» и держался подальше от скандальных или конфликтных ситуаций. В начале октября его брат Стивен серьезно и надолго заболел. Невозможно было не думать о причинах недуга – наверняка вокруг хватало душевных метаний. Болезнь не отступала. В конце месяца салемский судебный писарь пообещал, что будет усерднее служить Господу, если он пощадит жизнь своего раба. В Бостоне и окрестностях его старший брат тем временем много говорил и читал о колдовстве – предмете, о котором у каждого имелось свое мнение. Некоторые комментарии были востребованы. Большинство – нет. Квакеры предполагали, что ведьмы так и будут терзать Массачусетс, пока колонисты не покаются в убийстве своих единоверцев.

Одним дождливым пятничным утром в конце первой недели октября Сьюэлл и Сэмюэл Уиллард поехали на север за советом к уважаемому коллеге. Сьюэлл регулярно обращался к Сэмюэлу Торри, пастору из Уэнхема, за советами относительно карьеры, по правовым вопросам, даже насчет поездки в Англию. Торри, месяц назад овдовевший, был одинок; у него на кухне трое мужчин обсуждали поразивший колонию кризис. Уэнхемский пастор считал, что имели место злоупотребления. По его мнению, их можно исправить, после чего суду следует возобновить свою работу, жизненно необходимую общине. Приободренный Сьюэлл вышел в холодную морось. К утру ветер усилился. На следующую ночь ударил сильный мороз. Когда Сьюэлл сел за очень непростое чтение, пошел снег. Возможно, он уже видел предисловие Уилларда к «Вопросам и ответам» Мэзера и точно знал, что обо всем этом думает его пастор. И это было совсем не то, что хотелось услышать судье, отправившему на смерть одиннадцать человек.

Еще в начале апреля Уиллард выступил с лекцией на тему одного широко известного случая, наглядно демонстрировавшего, как Сатана может воспользоваться совершенно невинным существом: змей в райском саду был просто инструментом в его руках. Его нельзя винить за то, что он сделал «помимо своей воли и понимания» [19]. (Как Уиллард восстановил репутацию змея в Бостоне, так Хэторн в Салеме заманил в ловушку Бриджет Бишоп с помощью убийственной логики: как она может утверждать, что не ведьма, если даже не знает, что ведьма собой представляет?) Уиллард не сомневался в реальности дьявольских шалостей. Если ведьму разоблачили, ее следует уничтожить. Но Бог, который так постановил (Исход 22: 18), потребовал еще и обязательного подтверждения со стороны двух свидетелей тяжкого преступления (Второзаконие 17: 6). Учитывая суровость наказания, улик не может быть слишком много. Уиллард страстно призывал помнить о принципе «невиновен, пока не доказана вина». К тому же не всегда требуется судебное преследование. Бог нигде не указывает, что каждое тяжкое преступление должно караться казнью. Идти этим путем равносильно «свержению правительства» и «погружению мира в хаос» – кошмару любого пуританина [20]. В предисловии к работе Мэзера можно услышать бурлившие в октябре в обществе претензии к суду: «опрометчивые подозрения», «непоколебимые выводы», «слишком поспешное осуждение», «наглое присвоение собственности», опасность «быть введенными в заблуждение».

Сьюэлл восхищался своим пастором. Тот гениально проповедовал и даже невыдающуюся проповедь умел произнести вдохновенно. Человек осмотрительный и уравновешенный, он не замирал за кафедрой, когда прихожанин падал в обморок. Он бежал на помощь к подростку в отчаянии: Сьюэлл обратился к нему, когда его пятнадцатилетняя дочь переживала душераздирающий кризис веры. Среди массачусетских пасторов только Коттон Мэзер превзошел бы Уилларда по части написанных книг. Когда доходило до «ангелов зла» и «адских замыслов», никто в Новой Англии не мог сравниться с пастором бостонской третьей церкви. Еще будучи молодым священником в удаленном Гротоне – находившемся в восьмидесяти километрах к западу от деревни Салем, но еще более изолированном, особенно в снежные зимы, – Уиллард оказался вынужден иметь дело с необъяснимым. В 1671 году его шестнадцатилетняя горничная вдруг начала рычать и визжать, взрываться «безудержным вызывающим смехом», «дурацки» жестикулировать «по-обезьяньи» и скакать по дому. Она завывала и валилась на пол, то задыхалась, то впадала в беспамятство. У нее случались двухдневные припадки такой силы, что шесть мужчин не могли ее удержать. И да, Элизабет Нэпп тоже видела в камине волшебных существ [21].

Все было как в Салеме, только произошло двадцать один год назад, за семнадцать лет до инцидента с детьми Гудвинов. Те дети лаяли как собаки и урчали как кошки, а Элизабет Нэпп лаяла как собака и мычала как теленок. Она перекрывала своими воплями молитву. Она дралась и плевала в лицо взрослым, которые о ней заботились. Элизабет встречалась с Сатаной. Еще до Коттона Мэзера она могла сообщить, что в мире больше дьяволов, чем людей, – и это заявление особенно правдоподобно звучало в таком захолустье, как Гротон. Уиллард позвал врача. Тот диагностировал у Элизабет желудочное расстройство, «в результате которого газ попадает в ее мозг и вызывает странные фантазии». После повторного осмотра он отказался приходить к пациентке снова: что бы ни было причиной ее болезни, оно от дьявола.

Элизабет той зимой много посещали – Уиллард отмечал, что при обследовании симптомы усиливались и становились тем более выразительными, чем больше приходило народу, – но никто не провел рядом с ней столько времени и не вытерпел от нее так много, как сам хозяин. Он посвящал подростку целые дни, молился с ней, убеждал, утешал. Она тоже обвинила уважаемого соседа в том, что он ее заколдовал. Она тоже признала, что подписала договор с сатаной. Дьявол обещал «деньги, шелка, красивую одежду, освобождение от работы, показать ей весь мир». Он собирал для нее хворост даже после того, как она отказалась от его помощи. В промежутках между припадками она безутешно плакала. Она призналась в целом ворохе грехов: кричала на родителей, отлынивала от молитвы, думала о самоубийстве. Уиллард оставался спокойным, даже когда Элизабет открыла ему, что дьявол велел ей убить пастора и его детей, причем младшего нужно было бросить в огонь. Она то бессвязно мямлила, то разъярялась, то обвиняла, то извинялась, то «глупила и дурила», то впадала в транс, то вдруг рассудок ее светлел. Ее тоже как магнитом тянуло в камин. Она едва не нырнула в колодец. Она без конца противоречила сама себе. Это был дьявол; это был сосед; это был дьявол, переодетый в соседа; это все выдумки; она встречалась с дьяволом на ступеньках пастората; она подписала семилетний контракт кровью; она ничего такого не подписывала.