Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 72)
Те же переплетения происходили и в пасторских кругах. Жена салемского судебного писаря Стивена Сьюэлла, заботившаяся о Бетти Пэррис, была дочерью влиятельного консервативного кембриджского пастора, старого друга Мэзеров. Преподобные Нойес и Хейл были в свойстве́, как Хейл с Джоном Эмерсоном из Глостера, как Сэмюэл Пэррис с пастором Милтона. Духовенство как класс, как и суд, находилось где-то между понятиями «связаны тесными узами» и «состоят в родстве». Это было одновременно дружеское братство и семья[125]. Они делили постель, когда собирались на встречи. Они подкладывали покойных родственников друг другу в усыпальницы. Николас Нойес ощущал такую близость к семье старшего салемского пастора Джона Хиггинсона, что вторгался в их личные дела, почти не извиняясь.
Учитывая, что главный судья Стаутон за минувшее неспокойное десятилетие успел побывать практически с каждой стороны политических баррикад, никто не ждал, что члены суда будут всегда сходиться в политических взглядах. Однако политика и бизнес – и вопрос защиты своих коммерческих интересов – сплачивали судей. Едва ли не у каждого имелся серьезный приграничный бизнес. Все они понесли огромные финансовые потери в 1689 и 1690 годах, когда индейцы уничтожили их предприятия. Стаутон и Сьюэлл вместе ездили в Нью-Йорк, чтобы заручиться поддержкой перед совместной атакой на Монреаль; Хэторн и Корвин ездили в Мэн и Нью-Гемпшир осматривать пограничные защитные укрепления. В 1681 году Стаутона хотели снова отправить в Лондон, попробовать вести переговоры о новой хартии; в итоге это перепоручили Ричардсу – Стаутон слишком хорошо знал своих наглых новоанглийских соплеменников и отказался.
Сэмюэл Сьюэлл регулярно проводил время с большинством других судей. Стаутон и Уинтроп были в числе его ближайших друзей; но ближе всего он дружил с Нойесом. Страшно занятой шериф Корвин – 7 октября ему предстояла еще одна конфискация – приходился племянником судье Уинтропу и зятем судье Гедни. Такие связи прослеживались по всей Новой Англии, где небольшое количество семей было связано в один тугой узел. Судьи по колдовским делам – и пасторы, к которым они обращались и которым по большей части платили жалованье, – соблюдали посты и вместе спорили о смысле Откровения, вместе молились, ужинали, плавали и ходили под парусом. Они крестили, учили и оплакивали детей друг друга (Уиллард, к примеру, окрестил и похоронил семерых отпрысков Сэмюэла Сьюэлла). Они заботились о вдовах и обставляли поместья друг друга. И лично несли гроб, когда кто-то из них умирал.
Они вместе устроили заговор и свергли правительство [63]. Коттон Мэзер написал декларацию в оправдание восстания против Андроса, которая была прочитана перед огромной толпой с галереи палаты совета. Стаутон, в окружении нескольких будущих судей по колдовским делам, вынес обвинение смещенному губернатору в здании ратуши. В Лондоне Инкриз Мэзер изо всех сил лоббировал издание новой хартии – и ему потом пришлось некоторое время защищаться от обвинений в предательстве интересов соотечественников. Вице-губернатор Стаутон – по совместительству оказавшийся главным судьей и высшим государственным деятелем в Массачусетсе – очень хотел доказать, что они вернули колонию на рельсы стабильности. После того как они агитировали за переворот и мастерски плели интриги (задолго до ведьмовских шабашей), этим людям требовалось продемонстрировать, что Новая Англия сама может управляться со своими делами. Это могло отпугнуть захватчиков. Для горстки нонконформистов они неплохо встроились в жесткие рамки – прошло какое-то время, прежде чем из метрополии начали просачиваться первые намеки на недовольство. У них имелись причины ходить строем, имелась для этого и серьезная политическая мотивация. Инкриз Мэзер хвастался в 1691 году, что «нет в мире другого правительства, на которое бы один человек возложил больше обязательств, чем я возложил на наше правительство» [64]. Однако это имело примерно такое же отношение к салемским событиям, как летающие обезьяны или каминные медузы. В октябре один критик процессов предварил свои замечания заявлением: он предпочел бы отгрызть себе пальцы, чем «добровольно начать швыряться грязью во власть или хоть как-то ее порицать» [65]. Он был прихожанином Уилларда и близким другом Сьюэлла. А скоро стал еще и свойственником Уинтропа, женившись на его родственнице.
На протяжении того знойного лета все нити сюжета держали в руках исключительно те, кто обвинял и каялся. Их рассказы хорошо укладывались в общую схему. Но с середины сентября суд стал регулярно натыкаться на препятствия. Сначала в список ведьм попала жена преподобного Хейла. Мать троих маленьких детей была на восьмом месяце беременности. Хейл начал поднимать неприятные вопросы, как на разбирательстве дела Берроуза. (В ходе вынесения обвинений возникла еще одна неловкость: миссис Хейл приходилась кузиной преподобному Нойесу.) Примерно в это же время андоверский мировой судья Дадли Брэдстрит, не найдя повода задержать очередную ведьму, отложил свое перо. Плюс ко всему Мэри Эсти подала второе прошение. На этот раз она обращалась не только к судьям, но и выше, к губернатору Фипсу. Приговоренная к повешению через неделю, она смирилась со своей судьбой. «Я прошу не за себя, – писала Эсти, – я знаю, что должна умереть» [66]. Суд делает все возможное, чтобы искоренить колдовство, но действует неправильно. Она берет на себя смелость высказать пару соображений. Может быть, судьи осторожно возьмут с пострадавших девочек письменные показания – и на какое-то время их разделят? Возможно, надо также отделить от остальных одну из признавшихся ведьм. Некоторые из них себя оклеветали.
Еще оставалось неясным, что делать со старым Джайлсом Кори, от которого суд так ничего и не добился. В конце июля в ипсвичской тюрьме он, «очень слабый телом, но при твердой памяти», написал завещание, по которому ферма в сорок гектаров отходила двум его зятьям. Джон Проктер, сосед, с которым Кори то бодался в суде, то пил мировую, повешен. Отлученную от церкви Марту повесят через несколько дней. А ее муж не собирался признаваться, не хотел доставить удовольствие судьям, перед которыми уже несколько раз представал и отказывался произносить ключевую фразу. Упрямый по природе, он стал еще упрямее после тура по новоанглийским тюрьмам. Он знал, что все, кто оказался в стаутоновском суде, обречены. Девочки будут снова и снова нести бред про его фамильяров-черепашек и прозрачные ножи.
Этот человек, хваставшийся, что в жизни ничего не боялся, отказывался произнести требовавшиеся от него пять слов. Отказ, предупреждал Стаутон, приведет к жуткой средневековой пытке –
Возможно, 17 сентября охранники вывели Кори либо во внутренний двор салемской тюрьмы, либо через улицу, в поле [67]. Он снял обувь, разделся почти донага и лег на холодную землю, раскинув руки и ноги. На грудь ему положили доску и стали сверху накладывать камни; предположительно в этом участвовал Даунтон, надзиратель-многостаночник. Власти действовали в строгом соответствии с законодательством. Оно требовало, чтобы на обвиняемого давило «столько веса, сколько он может вынести, и более». Кори нельзя было «давать пищу, только в первый день – три кусочка худшего хлеба, а во второй – три глотка стоячей воды, из ближайшего к тюрьме источника». Пытка могла дать результаты в самые первые часы. После какого-то момента становилось слишком поздно. Вокруг образовалось плотное кольцо из зрителей, среди них был друг Кори, преуспевающий агрессивный капитан судна, приехавший с Нантакета. Он родился в Салеме и раньше служил в городском управлении. Он все прекрасно понимал (его родственник числился среди беглецов) и пытался вразумить друга.
Нет сомнений, Джайлсу Кори было что сказать между затрудненными вдохами, однако сакральной фразы от него так и не дождались. Он раскаивался в своем упрямстве, но не отрекался от него. Второй раз за ту неделю церковь отлучила от себя человека с фамилией Кори: об этом ему, видимо, сообщили посреди истязания. Так как обвинение в колдовстве ему предъявлено не было, его отлучили от церкви как самоубийцу. В последние мгновения многодневных мучений у него изо рта вывалился язык, и шериф Корвин «своей тростью затолкал его обратно» [68]. Вскоре, где-то к полудню 19 сентября, старик испустил последний вдох. Корвин тут же поспешил арестовать его поместье – интересно, что сорок три года назад Джайлс Кори впервые предстал перед судом: его обвиняли в воровстве пшеницы, табака, бекона и других продуктов у семейства шерифа. Зять Кори остановил Корвина, согласившись выплатить чудовищный штраф.
Джордж Берроуз выиграл звание единственного выпускника Гарварда, повешенного за колдовство, а Джайлс Кори стал единственным человеком, кого в Америке раздавили до смерти. У нас нет записей о том, как Марта, которая и представить себе не могла, куда заведет тот спор о расседланном коне, узнала о случившемся, слышала ли она в камере стоны своего мужа. Другие содрогнулись, услышав об омерзительной пытке, как до этого содрогались при известии о казни священника. О степени отвращения можно судить по письму, отправленному на следующий день судье Сьюэллу. Пока Кори задыхался под грузом булыжников, ведьмы снова напали на младшую Энн Патнэм. Они угрожали раздавить ее до смерти воскресным вечером, еще до смерти Кори. В конце концов она получила небольшую передышку, рассказывал ее отец, как вдруг материализовался некий дух. Призрачный гость выдал запутанную историю, которой Патнэм просто обязан поделиться с судьей Сьюэллом. Это был дух человека, которого Кори якобы убил несколько лет назад. Он сообщил, что, хотя дьявол и пообещал Кори, что его не повесят, бог постановил, что он умрет мучительной и заслуженной смертью. Эта беседа Энн с духом, по словам Патнэма, была необычной по двум причинам. Во-первых, он, Патнэм, сам знал жертву Кори. Так что данное сообщение – чистая правда! Во-вторых, случилось это еще до рождения его дочери. Похоже, двенадцатилетнее дитя видит не только будущее, но и прошлое.