Стейси Шифф – Ведьмы. Салем, 1692 (страница 43)

Только что приведенных к присяге судей требовалось проинструктировать. Одна из сложностей заключалась в том, что им предстояло квалифицировать преступления как по английским, так и по массачусетским законам, которые существенно различались. Естественно, они попросили помочь доступного им эксперта. Четыре из девяти членов суда – в том числе и шестидесятисемилетний Джон Ричардс, бостонский торговец, как раз и обратившийся за советом, – были добрыми друзьями Коттона Мэзера. Он лучше, чем кто-либо, разбирался в административных тонкостях. Он радостно поверял своему дневнику в том месяце, что не только губернатор – один из его ближайших друзей и лично им крещеннный, но и «все советники провинции – ставленники моего отца; и мой тесть, и несколько родственников, и несколько собратьев из моей церкви – все среди них» [44].

Одиннадцать новых ордеров были выданы еще до того, как собрались присяжные. Истцы были лишь наполовину знакомы с большинством обвиняемых, которых называли только по фамилиям. Однако из списка подозреваемых, составленного 28 мая, одно имя резко выделялось, его знал каждый: это был Джон Олден шестидесяти шести лет [45], бостонский моряк, капитан с крутым нравом и торговец, старший сын в семье основателей Плимута. Олден, один из самых отважных солдат Массачусетса, недавно вернулся из Мэна, где участвовал в переговорах о возвращении пленных жителей Йорка. Он был членом той же церкви, что и три участника суда над ведьмами, и особенно близко общался с Сэмюэлом Сьюэллом, так как уже давно вел дела с его тестем. В общем, предприимчивый Олден, обвиненный несколькими жителями деревни, предстал 31 мая в импровизированном зале салемского суда перед своими друзьями и коллегами.

Только что назначенный королевский прокурор Томас Ньютон тоже приехал на слушание, дабы выяснить, с чем суду, назначенному для заслушания и решения, предстоит столкнуться на первом заседании, назначенном на 2 июня. Ньютону выпало устанавливать порядок разбирательств. Возможно, пару ценных советов ему дал Стивен Сьюэлл: он лучше всех ориентировался в салемских действующих лицах и сути дел. Главный судья Стаутон уже вызвал восемнадцать «честных законопослушных мужчин» на роль большой коллегии присяжных и сорок восемь мужчин – обычными присяжными [46]. Все они представляли соседние общины. Всем им предписывалось явиться в ратушу в ближайший четверг в восемь утра. Слово «колдовство» в повестках отсутствовало, однако все знали, о чем пойдет речь. Это были ветераны судебных заседаний, отобранные из знакомой когорты местных лидеров. В их пользу говорил опыт, а не беспристрастность – они обладали бесценным знанием обо всех членах сообщества. Дел помимо колдовства им поручать не будут.

Томас Ньютон, англиканин и практикующий юрист, был в колонии человеком относительно новым и, как и бывший деревенский пастор Деодат Лоусон, светским. Опять же, как и Лоусона, его ошарашило развернувшееся перед ним действо. Вероятно, ради него Хэторн снова устроил тест обвинительницам и разрешил Олдену прийти на слушание без конвоя. Капитан вошел в деревенскую молельню с мечом на боку и занял место среди публики. Хэторн велел девочкам опознать своего мучителя. Поколебавшись, они указали на другого военного. Не обошлось, как позже заметил Олден, без некоторого мухлежа со стороны взрослых (он, кстати, оставил записи о своем слушании – такое удалось немногим). Как и до этого, темнота в молельне усложняла процесс. Олдену приказали выйти на улицу, где девочки окружили его и начали глумиться. Одна, скорее всего Энн Патнэм – младшая, высмеивала его за недостаток почтения. С его стороны было крайне дерзко не снять шляпу перед судьями!

Юные леди впитали многочисленные жалобы на Олдена, приходившие из Массачусетса и Мэна, где он проводил очень много времени: было подсчитано, что он минимум шестнадцать раз с конца 1688 года выезжал на границу. Капитан очень хорошо знал эти места. Его тесть в свое время владел в Мэне лесопилками, а сам Олден доблестно сражался в войне короля Филипа. Он торговал с вабанаки и подписал договор, который косвенно повлек за собой нападение на Йорк. Он снабжал гарнизоны в Мэне. Он предпочитал, как давно уже подозревали, продавать оружие, а не освобождать пленников, ставя собственные бизнес-интересы выше общественных. Его даже обязали ездить в приграничные регионы с ограниченным количеством боеприпасов. Конечно, Олден не считал индейцев-вабанаки лишь «медведями и волками», как было написано в его февральских инструкциях по обмену йоркских пленных. Вполне предсказуемо, что околдованные девочки обвинили бравого капитана в продаже боеприпасов врагу. Он спал, хохотали они, с индейскими женщинами! А еще их нервировал его меч – так что Олдена, к его огорчению, освободили от оружия. Маршал вывел его из помещения дожидаться допроса, возможно, в таверну Ингерсола [47]. Являлись ли обвинения в спекуляциях правдой, нет ли, но он знатно обогатился в Мэне, среди густых туманов и кровожадных индейцев, где другие теряли свои семьи.

Несколько часов Олден провел в ожидании, пока Хэторн допрашивал Марту Кэрриер, обвиненную племянницей Пэрриса и восемнадцатилетней Сюзанной Шелден. Семья Кэрриер славилась своим буйным нравом, и Марта всячески поддерживала эту репутацию. Когда Хэторн спросил о призрачном черном человеке, с которым она общалась, по обвинению девочек, Марта издала смешок. Она не видит здесь никаких черных людей, помимо самого темноволосого магистрата в черной мантии. Она, как требовалось, смотрела ему в глаза с момента, когда зашла в зал. Хэторн потребовал, чтобы она повернулась к девочкам, но при этом не смела насылать на них свои чары. «Они начнут притворяться, – сказала она (это слово было употреблено впервые), – если я на них посмотрю». Находящаяся в трансе Сюзанна Шелден, эксперт по насильственным смертям, спросила, как Кэрриер смогла убить тринадцать человек. Девочки дрожали, описывая мечущихся по залу призраков, жаловались на булавки в теле, которые те втыкали в них. Что, Кэрриер не видит призраков? – поинтересовался Хэторн. «Если я скажу, вы мне все равно не поверите», – фыркнула она [48]. Девочки закричали, что Марта лжет.

Еще даже не было сказано ни слова о ее полетах или завербованных. Еще ее дети не поведали, что дьявол пообещал их деспотичной матери, что «она будет царицей ада» [49]. А генеральный прокурор уже потерял дар речи от всех этих девичьих видений, булавок и конвульсий. Девочки бродили по залу, «откровенно пялясь на людей» [50]. «Какой позор, что вы воспринимаете всерьез этих ненормальных», – заметила Кэрриер еще до того, как приступ у девиц достиг такой силы, что кое-кто начал опасаться за их жизнь. Хэторн приказал связать Кэрриер руки и ноги и вывести ее из помещения. Ньютон мог слышать, а мог и не слышать в этом хаосе, как Мэри Уолкотт, два месяца назад показывавшая укусы на своем запястье Деодату Лоусону, говорит судьям, будто Кэрриер хвасталась, что она уже сорок лет как ведьма. Марте Кэрриер было тридцать восемь.

Джон Олден вернулся в молельню во второй половине дня. Чтобы его было лучше видно, Хэторн велел ему встать на стул, еще одно унижение для капитана: юные девочки, похоже, весьма успешно дрессировали взрослых мужчин. Маршал связал ему руки. Однако рот Олдену было заткнуть не так просто. С какой это стати, возмущался он со своей нелепой трибуны, ему заявляться в деревню Салем и причинять боль людям, которых он вообще не знает и никогда не встречал? Бартоломью Гедни, пятидесятидвухлетний салемский торговец, начал уговаривать его признаться. Олден ответил, что не собирается радовать дьявола ложью. Он потребовал от собравшихся, чтобы ему предъявили хотя бы крошечное доказательство того, что он занимался колдовством. Хэторн объявил испытание касанием. Одна из заколдованных девочек пришла в себя, стоило Олдену дотронуться до нее пальцем. Среди удивительных вещей, которые Ньютон наблюдал в тот день, больше всего его удивило то, что последовало дальше. Со своего места в переднем ряду Гедни заявил, что знает Олдена уже много лет. Они вдвоем ходили в плавания. Они были партнерами по бизнесу. В свое время Гедни защищал своего меркантильного коллегу от обвинений в сотрудничестве с иного рода врагом. Теперь он сообщал Олдену [51], что «всегда считал его честным человеком, но тут видит причину изменить свое суждение». Он не может не принять во внимание результаты испытания касанием. Это был пик кризиса: рушились или ставились под сомнение десятилетние дружбы и привязанности. Сэмюэл Сьюэлл, член той же бостонской молитвенной группы избранных, тоже предпочел не вставать на защиту Олдена. А ведь его семья доверяла отважному капитану свои суда, на которых он бороздил океан. Да, в сознании людей действительно происходил некий тектонический сдвиг.

Олдену нечего было сказать бывшему коллеге, кроме того, что ему очень жаль. Он верит, что Господь вернет ему честное имя. А он, со своей стороны, «как Иов, доколе не умрет, не уступит непорочности своей». Он был из тех, кто, оставшись на пару минут с пленниками индейцев, возвращал их к вере, убеждая, что, в то время как их захватчики лишили их возможности молиться, они страдают во имя Христа. Итак, ему приказывают смотреть на обвинительниц. Он повинуется – девочки мигом валятся на пол. Почему же тогда, спрашивает подозреваемый, его взгляд так же пагубно не влияет, например, на Гедни? Старый друг не удостаивает его ответом. Олден открывает горячую полемику о тяжкой участи невинных душ, но его грубо прерывает преподобный Нойес, который сам разражается длинной речью. Что капитан судна знает о Божественном провидении? Капитан еще раз обращается к Гедни. «Уверяю тебя, – настаивает он, – в том, что они обо мне говорят, нет ни слова правды». Лишенный своего меча, со связанными руками, тем же вечером он отправляется в бостонскую тюрьму.