Стейси Шифф – Клеопатра: Жизнь. Больше чем биография (страница 61)

Под занавес Клеопатра успевает покорить еще одного мужчину, но это не Октавиан. Плутарх говорит, что друг Октавиана, юный аристократ по имени Корнелий Долабелла, «не остался нечувствителен к чарам Клеопатры» [74]. Возможно, это чувство больше похоже на жалость. Они договорились, что он будет держать ее в курсе происходящего. 9 августа Долабелла отправляет ей послание. Октавиан планирует отплывать в Рим через три дня и хочет взять с собой Клеопатру с детьми. Царица сразу же посылает гонца к Октавиану. Не разрешат ли ей совершить возлияние в честь умершего? Ей разрешают. На следующее утро царицу на носилках приносят к гробнице Антония, ее сопровождают Ирада и Хармион. Здесь Плутарх предлагает нашему вниманию душераздирающую сцену плача Клеопатры, риторический экзерсис, почерпнутый скорее из греческой трагедии, чем из эллинистической традиции. Антоний, главный его герой, погиб десять глав назад, и автор слишком увлекся героем второстепенным. У Плутарха Клеопатра, упав на могилу и обняв ее руками, рассказывает своему погибшему любовнику, что она теперь пленница. Ее «зорко стерегут, чтобы плачем и ударами в грудь она не причинила вреда этому телу рабы, сберегаемой для триумфа над тобою!». Ничто в жизни не смогло их разлучить, но в смерти такое возможно. Антоний испустил последний вздох в ее стране, а она, «злосчастная», ляжет в италийскую землю. Здешние боги отвернулись от них, но, если тамошние боги обладают какой-нибудь властью, она заклинает Антония молить их. Могут ли они избавить ее от участия в праздновании победы над ним? Пусть они спрячут и погребут меня в Египте вместе с тобой, умоляет она, «ведь изо всех неисчислимых бедствий, выпавших на мою долю, не было горше и тяжелее, чем этот короткий срок, что я живу без тебя» [75]. В этой сцене мало мотивов мщения, но очень много нежности: Клеопатра скорее умрет от любви, чем погибнет от руки врага. Покрывая могилу цветами и поцелуями, в облаке мирры, она нежно говорит Антонию, что это последние возлияния, которые она ему приносит.

Вернувшись в усыпальницу, царица велит готовить себе ванну. Потом ложится у стола и наслаждается отличной едой. К вечеру у ее дверей появляется крестьянин с корзиной свежих смокв. Римские стражники внимательно осматривают корзину. И дивятся, до чего же хороши египетские смоквы. Крестьянин улыбается и угощает солдат, они пропускают его внутрь. Чуть позже Клеопатра ставит свою печать на заранее написанное письмо и зовет Эпафродита. Не мог бы он ненадолго оставить свой пост, чтобы отнести послание Октавиану? Ничего срочного, можно не торопиться. Эпафродит выходит. Клеопатра отпускает всю свою свиту, кроме Ирады и Хармион. Втроем женщины закрывают за собой двери усыпальницы – надо полагать, притворяют: все замки и засовы наверняка были удалены вместе с сокровищами. Рабыни помогают царице облачиться в торжественную одежду, к ней добавляют знаки власти фараона – посох и плеть. Вокруг головы повязывают диадему, кончики которой спускаются ей на шею.

Октавиан открывает письмо – скорее всего, он где-то во дворце – и читает мольбы Клеопатры похоронить ее рядом с Антонием. В то же мгновение он понимает, что произошло. Он шокирован. Бросается бежать, передумывает и посылает помощников узнать, что с царицей. Они бегут к усыпальнице, у дверей стоят в карауле ни о чем не подозревающие стражники. Вся толпа врывается внутрь. Слишком поздно. «Все, однако, совершилось очень скоро», – рассказывает Плутарх [76]. Клеопатра лежит на золотом ложе – возможно, это египетская кровать с ножками в форме львиных лап и львиными головами по углам. Царственная, облаченная с великим тщанием в «самые прекрасные одежды» [77], с посохом и плетью в руках. Очень спокойная и мертвая. У ее ног умирает Ирада. Хармион, шатаясь, еле живая, поправляет диадему в волосах Клеопатры. Кто-то из вбежавших яростно восклицает: «Прекрасно, Хармион!» Она собирает все оставшиеся силы и с резкостью, которая наверняка понравилась бы ее хозяйке, отвечает: «Да, поистине прекрасно и достойно преемницы стольких царей» [78], – после чего падает около ложа своей царицы.

С этой эпитафией от Хармион не может поспорить никто (и никто не может сказать лучше: Шекспир, например, цитирует ее дословно). «Доблесть потерпевшего неудачу доставляет ему истинное уважение даже у неприятеля»[122] [79], – замечает Плутарх, и в окружении Октавиана все полны сочувствия и восхищения. Клеопатра проявила недюжинное мужество. Остается неясным только, как ей удалось совершить свой последний подвиг. Октавиан полагает – либо говорит, что полагает, – что ее укусил аспид (египетская кобра). Прибыв на место происшествия вслед за своими помощниками и желая оживить царицу, он обращается к псиллам – народу, который, как верят ливийцы, нечувствителен к змеиному яду [80]. Говорят, они могут на вкус определить, какая змея укусила человека, а пробормотав заклинания и отсосав яд из ранки, способны вытянуть смерть из окоченевшего трупа. Псиллам не удается воскресить Клеопатру. И это неудивительно: ни Дион, ни Плутарх не уверены насчет пресмыкающегося – оно наверняка пробралось в историю позже. Даже Страбон, приехавший в Египет вскоре после ее смерти, не был убежден в его существовании [81].

Есть тысячи причин сомневаться, что Клеопатра использовала аспида. Женщина, известная блестящими решениями и тщательной проработкой любого плана, вряд ли стала бы доверять свою судьбу дикому животному. Существует масса более быстрых и менее болезненных способов. К тому же это кажется слишком уж удобным – царица Египта убита символом царской власти Египта: в змее гораздо больше мифологического, чем практического смысла. Даже самые благонадежные кобры не способны быстро убить трех женщин подряд, а аспид особенно выделяется своей медлительностью. Двухметровую египетскую кобру, шипящую и раздувающуюся, вряд ли удалось бы спрятать в корзинке со смоквой или прятать там долго. Гораздо проще воспользоваться готовым зельем, на что, похоже, и намекал Плутарх, рассказывая об экспериментах Клеопатры. Скорее всего, она выпила отравленный напиток – например, снадобье на основе болиголова с опиумом, как когда-то Сократ, – или натерлась токсичной мазью. Загнанный в угол Ганнибал принял яд за 150 лет до нее, то же пытался сделать Митридат. Дядя Клеопатры, царь Кипра, отлично знал, как поступить в 58 году до н. э., когда пришли римляне. Если принять как данность, что она умерла по той же причине, что и Хармион, и в том же положении, в котором ее нашли, можно сделать вывод, что Клеопатра почти не мучилась. Не было судорог, непременно вызываемых ядом кобры. Эффект от этого токсина был больше всего похож на наркотический, смерть наступила тихо, быстро и практически безболезненно. «Впрочем, – объявляет Плутарх, но его столетиями не слышат, – истины не знает никто» [82].

Отстраненная от дел почти на два века змея мертвой хваткой вцепилась в повествование. Кобра Клеопатры – золотая жила античной истории, удобное приспособление, подпорка, отличный подарок художникам и скульпторам, сюжет для поэтов и писателей, эксплуатируемый вот уже 2000 лет. Обнаженная грудь, кстати, тоже немало послужила искусству, хотя ее и не было в оригинальной легенде. Очень быстро змея размножилась: Гораций вставляет в свою оду «разъяренных змей» [83]. Вергилий, Проперций и Марциал следуют его примеру. Пресмыкающееся – в единственном или множественном числе – появляется в каждой ранней хронике. Начало этому положил Октавиан: скульптуру «Клеопатра со змеей» несли по улицам Рима во время его триумфа. Змея была не только узнаваемым символом Египта, где свернувшиеся кобры тысячелетиями украшали головы фараонов. Она, высеченная в камне, вилась вокруг Исиды на многочисленных статуях богини. Она проползла и в культ Диониса. Даже если не трогать иконографию, несложно догадаться, что именно пытается сообщить человек, соединяя женщину со змеей. Мать Александра Македонского – самая кровожадная психопатка из всех македонских цариц – держала змей в качестве домашних питомцев, пугая с их помощью мужчин. А до нее были Ева, Медуза, Электра и эринии: когда женщина заключает союз со змеей, хорошего не жди. Октавиан, смеем предположить, навсегда спутал нам карты, позвав тогда псиллов. Он держал исторические хроники в узде так же крепко, как в юности (по рассказам) держал в узде свои сексуальные желания. Очень похоже, что он пустил нас по ложному следу, и мы так и бредем по нему уже два тысячелетия.

И мог сделать это нарочно. Есть альтернативная версия смерти Клеопатры: уже давно понятно, что чего-то здесь не хватает, что один фарс 10 августа вполне может скрывать другой, что величайшая в истории сцена у кровати умирающей могла быть вовсе не тем, чем она нам сегодня кажется. В самой первой хронике, написанной прозой, «ей удалось обмануть стражей» [84], раздобыть аспида и «поставить» сцену своей смерти. А Октавиан нервничал и злился оттого, что она ускользнула у него прямо из-под носа. Однако на самом деле у него был гигантский штат преданных служащих. К августу почти вся Александрия уже сотрудничала с ним, и это красноречиво продемонстрировал тот самый управляющий Клеопатры. Октавиана можно назвать таким же беспечным, как Клеопатру – наивной: человек, проставляющий в письме не только дату, но и время [85], явно не будет в восторге, если ценный приз ускользнет у него из-под носа. Когда он пришел к царице 8 августа, вполне мог обмануть ее, уверив в том, что поверил в ее обман, и фактически подтолкнуть к самоубийству. Пленник из Клеопатры был не менее проблемный, чем враг. Октавиан видел триумфы 46 года до н. э., в одном из них даже участвовал. И прекрасно знал, какую волну сочувствия подняла тогда в присутствовавших сестра Клеопатры. Он публично критиковал Антония за то, что у него на параде Артавазд шел в цепях. Такое поведение, морщился Октавиан, позорит Рим. Имелась и еще одна загвоздка в деле Клеопатры: эта конкретная узница была любовницей божественного Цезаря. Матерью его сына. В глазах некоторых она была богиней по праву. Так почему бы не отправить царицу тихо доживать свои дни в каком-нибудь азиатском захолустье, как в свое время поступили с ее младшей сестрой? Клеопатра дважды пыталась себя убить. Было понятно, что, если не следить в оба, она рано или поздно доведет дело до конца.