Стейси Шифф – Клеопатра: Жизнь. Больше чем биография (страница 32)

Не сумев предложить победителям действенной помощи, Клеопатра понимала, что достаточно скоро ее призовут к ответу. И точно – римский эмиссар прибыл в Александрию, вероятно, в начале 41 года до н. э. Квинт Деллий, вкрадчивый и злой на язык переговорщик, трижды за время этой войны менял свои симпатии: из лагеря Долабеллы он ускакал к Кассию и сейчас, временно, осел у Марка Антония [60]. В Александрии он желал получить ответы на некоторые вопросы от почему-то отсутствовавшей на войне царицы Египта. Отчего она сотрудничала с Кассием? Как объяснить недостаток рвения помогать цезарианцам? Кого она все-таки поддерживает? Наверняка Деллия просветили насчет чудес Александрии и сияющего драгоценными каменьями дворца. Однако ничто не смогло подготовить его к встрече с Клеопатрой. Увидев Клеопатру и осознав, какой хитростью она обладает [61], он понял, что придется менять подход. Все источники единогласно, даже активно, сходятся в одном: Клеопатра действовала на людей обезоруживающе. Плутарх, например, настолько попал под влияние ее посмертных чар, что с приезда Деллия в Египет биография Марка Антония фактически превращается у него в биографию Клеопатры.

Деллий быстро сообразил, что доставит на суд к победителям вовсе не плачущую, подавленную горе-правительницу. От женщины, стоявшей перед ним, нельзя требовать объяснения своего поведения. Будучи оппортунистом, он наверняка увидел, что из сложившейся ситуации можно кое-что для себя извлечь. Он хорошо изучил вкусы своего главнокомандующего за время их совместных романтических похождений. Квинт Деллий либо растаял в объятиях Клеопатры, либо догадался, что Антоний в них растает, либо и то и другое. По счастью, обратной стороной его непостоянства была феноменальная гибкость: он без всяких усилий умел выгнуться в любую сторону. Он так льстил и заискивал, что непонятно, в чьих интересах в итоге действовал. Он посоветовал – и получает сразу много дополнительных очков за режиссуру – устроить небольшой спектакль, напоминавший эпизод из Илиады. Вот Гера легонько массирует кожу, умащивает себя прельстительными маслами, заплетает свои чудесные волосы, облекается в напитанное амброзией платье, перехватывает его на талии узорчатым поясом и – золото на груди да драгоценные камни в ушах – выплывает навстречу Зевсу [62]. Царице Египта следовало взять с собой самые роскошные одеяния и скорее отправиться с Деллием в путь. Ей нечего бояться, уверял он. По Плутарху, Марк Антоний – «среди всех военачальников самый любезный и снисходительный».

Тремя годами ранее Клеопатра, спеша домой из Рима под тусклым апрельским небом, повстречала другого настороженного путника. Октавиан направлялся в Рим как частное лицо, но при этом «вместе с ним шла и значительная толпа, с каждым днем как горный поток все выраставшая», и его несла волна доброй воли [63]. Может, на самом деле, а может, рассказчики в будущем выдумали, – в Риме его встречало что-то вроде античных спецэффектов. Когда он приблизился к Аппиевой дороге, туман растаял и «огромное гало, игравшее всеми цветами радуги, образовалось вокруг солнца» [64], которое не показывалось уже несколько недель. Люди в толпе вокруг Цезарева наследника не знали его, а он не знал их – но они шли вместе, потому что хотели, чтобы этот восемнадцатилетний юноша отомстил за убийство в сенате [65]. Он колебался, следуя совету своей матери «действовать хитростью и сносить обиды», во всяком случае, пока не придет в дом Антония. Бледный провинциальный подросток с вьющимися светлыми волосами и сходящимися на переносице бровями еще не успел отличиться. Он слишком мало времени провел в Риме. Не имел ни военного опыта, ни политического веса. Щуплый и неказистый молодой человек приехал заявить права на самое желанное наследство в тот век – имя своего двоюродного деда.

Ранним утром следующего дня Октавиан появился на Форуме, где принял усыновление покойного Цезаря. Далее он отправился к Марку Антонию, в сады его прекрасного поместья, куда юношу пригласили лишь после долгого, унизительного ожидания. Не важно, как он представился – а поклонники уже называли его Цезарем, – этот визит только усилил напряжение. Если у Клеопатры появление Октавиана в Риме вызвало некоторую тревогу, то Марку Антонию оно и вовсе показалось оскорблением. Последовал напряженный разговор двух мужчин (с точки зрения сорокалетнего Антония – мужчины и мальчишки), считавших, что каждый из них имеет равные права на наследие Цезаря. Октавиан был щепетилен и вдумчив, а позже и вовсе превратился, можно сказать, в маньяка или «контрол фрика»: он наверняка заранее отрепетировал свои реплики (даже разговаривая с женой, наследник Цезаря предпочитал записывать свои мысли и потом их зачитывать). Так что молодой человек тогда, в 44 году до н. э., произносил заученное хладнокровно, с уверенностью и прямотой. Почему Антоний не предал убийц суду? (Чтобы сохранить мир, все партии согласились на амнистию. Однако именно Антоний председательствовал тогда в сенате.) Главные зачинщики не только остались живы, но еще и получили должности провинциальных правителей и военачальников. Октавиан попросил: «Обещай мне помощь и содействие, когда я буду мстить убийцам» [66]. Если же тот не может – то пусть с почтением отойдет в сторону и не мешает. В конце концов, Антоний мог бы точно так же политически наследовать Цезарю, действуй он более предусмотрительно. Да, и что касается наследия, не будет ли Антоний так любезен и не передаст ли золото, оставленное Цезарем, для обещанных народу раздач? И добавил, что Антоний может оставить себе «все ценности и убранства», перенесенные к нему в дом из дома Цезаря, – больше обвинение, чем позволение.

Марк Антоний был более чем вдвое старше Октавиана. За последние два года он заполучил огромную, хотя местами и скандальную известность. Более того, он уже расправился с наследством Октавиана, как раньше опустошил бывший дом Помпея – просто раздав друзьям чудесные шпалеры и мебель. Он не нуждался в напоминании о том, что едва не стал преемником человека, которого обожал и ставил выше всех. Он также не желал выслушивать нравоучения от тщедушного, самодовольного выскочки. В общем, Антоний был шокирован. Своим богатым, хрипловатым голосом он высказался в том духе, что управление государством в Риме не передается по наследству. Именно из-за того, что Цезарь начал пренебрегать подобными законами, его и убили. Он, Антоний, сильно рисковал, чтобы диктатора похоронили со всеми почестями, и еще больше рисковал ради его завещания. Только благодаря ему, сообщил он Октавиану с раздражением, досталось имя, положение и состояние [67]. Антоний не обязан отчитываться перед сопляком. Он заслуживает благодарности, а не обвинений. Как нередко с ним случалось, Антоний не смог противостоять искушению и добавил в свое послание каплю яда, желая наказать парня за неуважение, «проявленное тобой, молодым человеком, ко мне, человеку значительно старше». Октавиан сильно ошибается, если полагает, что Антоний мечтает о власти или отказывается признавать наследника. Антоний молвил, что ему достаточно происхождения от рода Геракла. Широкоплечий, с бычьей шеей, копной кудрей и орлиными чертами возмутительно красивого лица, он полностью соответствовал образу. А насчет денег, так у него их нет. Гениальный приемный отец Октавиана оставил государственную казну пустой.

Несмотря на взрывоопасность, этот обмен мнениями принес некоторое успокоение сенату, которому лишь одна проблема виделась более серьезной, чем борьба между двумя цезарианцами. Антоний обладал политической властью. Октавиан завоевал уважение и удивительную популярность. Везде, куда он приезжал, его приветствовали толпы сторонников. Будет намного лучше, решили все, если два соперника начнут бороться друг с другом, чем если они объединятся. Антоний тоже кое-что понял этим весенним утром. Октавиан только что закончил обучение, в ходе которого наверняка узнал: народ сам поощряет разногласия и сам превозносит болтунов лишь затем, чтобы потом иметь удовольствие сбросить их с пьедестала, чтобы они сами друг с другом грызлись [68]. Разумеется, он не ошибался. И никто не умел раздуть вражду лучше Цицерона, на которого, как высказался один из современников, всегда можно было рассчитывать, если требовалось «оклеветать известных, шантажировать могущественных, оскорбить отличившихся» [69]. Это сейчас пришлось очень кстати.

Перед Цицероном стоял нелегкий выбор между слабостью и подлостью. На самом деле вариантов перед ним разворачивалось ошеломительно много. Среди убийц Цезаря ярко высвечивались фигуры Брута и Кассия. Кроме того, в Испании бил копытом храбрый юноша, неплохо умевший собирать армии, – сын Помпея вместе с большей частью римского флота. Секст Помпей унаследовал еще не померкшую славу отца и тоже жаждал отомстить за родителя, а заодно и забрать то, что после него осталось (у него, возможно, имелось больше оснований для мести: юношей он своими глазами видел убийство отца у берегов Египта). Да и консул Марк Эмилий Лепид, шедший вторым после Антония в списке потенциальных преемников Цезаря и ужинавший с Цезарем накануне убийства, мечтал занять его место. Он командовал частью армии диктатора. Другим консулам подчинялись другие легионы. Неожиданно собственную армию в очень короткий срок собрал Брут[84]. Казалось, без войска остался лишь Октавиан.