Стейси Шифф – Клеопатра: Жизнь. Больше чем биография (страница 27)

Великий оратор, седой, шестидесятилетний, ко времени визита Клеопатры уже стал памятником самому себе. Выглядел он все еще прилично, хотя черты лица оплыли. В разгар вспыхнувшей писательской лихорадки Цицерон посвятил себя большому, многие темы затрагивавшему философскому труду. Год назад он расторг брак, в котором пребывал на протяжении тридцати лет, и женился на своей юной богатой воспитаннице, причем объяснял этот размен в письме Гнею Планцию примерно так же, как Клеопатра – свой приезд в Рим: «От тех же, кому, ввиду моих бессмертных благодеяний, мое спасение и мое имущество должны были быть дороже всего, я, видя, что из-за их подлости для меня в моих стенах нет ничего безопасного, ничего свободного от коварства, счел нужным оградить себя верностью новых дружеских связей от вероломства старых». Цицерон – самородок из провинциального семейства, пробившийся наверх исключительно за счет собственного интеллекта и остававшийся там благодаря непрерывным политическим интригам, – женился на деньгах.

Что он вообще нанес Клеопатре визит, не более удивительно, чем то, что вскоре он начал клеймить ее в своих опусах, причем очень грубо. У великого Цицерона имелось два режима: «виляй хвостом» и «ату его». Причем применять их он мог одновременно к одной и той же персоне: скажем, сегодня оклеветал человека, а завтра уже клянется ему в вечной преданности. Типичный великий писатель, иначе говоря – влюбленный в себя мужчина с раздутым эго и болезненной чувствительностью к обидам, реальным и вымышленным. Римский Джон Адамс, живший с постоянной мыслью: что скажут обо мне потомки? Он не сомневался, что мы будем читать его через две тысячи лет. Не менее талантливый сплетник, чем мастер красноречия, Цицерон старательно собирал информацию на каждого популярного римлянина – где живет, чем владеет, с кем общается. Продержавшись три десятилетия на римской политической сцене, он не собирался с нее уходить. Его неудержимо влекли власть и слава. Ни одной знаменитости не суждено было избежать его ядовитых укусов, особенно если человек обладал интеллектом, мировой известностью, возможностью содержать армию и умением развлекаться так, что в словаре римлян даже не находилось для этого слов. Цицерона тошнило от «репы» в любых проявлениях: он был убежденным поклонником роскоши.

Будущее царицы в римской историографии решилось благодаря недоразумению: Клеопатра пообещала Цицерону некую книгу, возможно из Александрийской библиотеки. И почему-то не выполнила обещания. Совершенно ясно, что она нисколько не заботилась о его чувствах. И еще глубже их ранила чуть позже, когда к вилле оратора подъехал вельможа из свиты царицы, посланный – как выяснилось – не за Цицероном, а за его лучшим другом. Здесь много неясного – уже две тысячи лет мы пытаемся прочитать, о чем умолчал философ, – но за глубокомысленными недомолвками и туманными намеками прячется скорее кто-то оконфуженный, а не оскорбленный. Он внезапно приготовился к нападению – либо устыдившись собственного обращения за услугой к царице, либо раздраженный самим фактом своего с ней общения. Похоже, все-таки попал под ее чары. Даже потрудился объяснить в письме к Аттику, что их контакты «имели отношение к науке и соответствовали моему достоинству, так что я осмелился бы сказать о них даже на публичном выступлении» [9]. Ничего предосудительного – посланник Клеопатры может это подтвердить. Однако достоинство Цицерона пострадало. Результатом стала стремительно накатившая ненависть. Что она и ее приближенные о себе возомнили? Мало кому в истории приходилось так дорого платить за забытую книжку: из-за своей оплошности она приобрела в Цицероне заклятого врага – хотя надо отметить, что он обрушил на царицу Египта свой благородный гнев только после ее отъезда из Рима, скорее всего окончательного. И, несмотря на неприязнь, частенько с ней общался – в обществе, если не на вилле Цезаря, – что, конечно, многое о нем говорит.

Впрочем, у Цицерона и помимо «книжного инцидента» имелось множество причин не любить Клеопатру. Оставаясь непримиримым сторонником Помпея, он весьма прохладно относился к Цезарю, который вел себя с великим оратором покровительственно и не воздавал должного его мудрости. Цицерон в свое время уже высказывался критически об отце Клеопатры. Он лично знал Авлета и считал его плохой пародией на царя: говорил, что «его александрийское высочество» вообще не царь – «ни по своему происхождению, ни по духу»[76] [10]. Республиканец до мозга костей, Цицерон гораздо больше времени посвятил египетским делам, чем ему хотелось бы: от них вечно попахивало бесчестным [11]. Когда Клеопатра была еще ребенком, он хотел поехать послом ко двору ее отца, но беспокоился, как это назначение воспримут грядущие поколения и римская знать. К тому же у оратора были странные отношения с женщинами. Он долго жаловался, что первая жена слишком увлекалась общественными делами и не слишком – домашними. Избавившись от одной самостоятельной, мыслящей, волевой женщины, он не испытывал симпатии к другой. А вот дочь свою обожал беззаветно, дал ей самое лучшее образование. Она умерла внезапно, родами, в феврале 45 года до н. э., не дожив до тридцати лет. Горе раздавило Цицерона, он долгие месяцы страдал от боли. Периодически на него нападали приступы рыдания, и друзья мягко пытались убедить его держать себя в руках[77]. Однако эта потеря не сблизила его с другой женщиной, здравомыслящей и молодой, тоже принадлежавшей к поколению его дочери. Когда он увидел, что новая жена, совсем еще подросток, недостаточно сильно потрясена его утратой, Цицерон избавился и от нее. Они развелись через несколько месяцев после свадьбы.

«О гордости же самой царицы, когда она находилась в садах за Тибром, не могу вспомнить без сильной скорби» [12], – писал Цицерон в середине 44 года до н. э. В этом смысле они друг друга стоили: оратор признавался, что ему свойственны «некоторое тщеславие и даже славолюбие» [13]. Позже Плутарх высказался более развернуто [14]. Каким бы он ни был умницей, как бы ни был разобран на цитаты, но бесконечные дифирамбы Цицерона самому себе очень утомляли. Его труды полны беззастенчивого самопиара. Дион тоже не особенно церемонился, описывая первого римского оратора: «Это был величайший хвастун на свете» [15]. Особенно гордыню Цицерона тешила личная библиотека – наверное, главная любовь его жизни. Сложно сказать, что могло доставить ему больше радости – ну разве что уклонение от закона о расходах. Ему нравилось считать себя состоятельным человеком. Он гордился своими книгами. Этого было вполне достаточно, чтобы не любить Клеопатру: умные женщины с более крутыми библиотеками, чем у него, заставляли Цицерона чувствовать себя трижды оскорбленным.

Он ругал Клеопатру за высокомерие, но вообще «высокомерный» – едва ли не любимое его слово. Цезарь у него высокомерный. И Помпей. И верный соратник Цезаря Марк Антоний, для которого у оратора нашлись и гораздо менее лестные определения. Александрийцы тоже высокомерны. И даже победа в гражданской войне названа им высокомерной. Цицерон привык к лаврам неподражаемого мастера красноречия. Клеопатра, обладавшая не менее острым языком, раздражала. И неужели ей правда необходимо все время строить из себя царицу? Он был уязвлен в своих лучших республиканских чувствах, несомненно, обострявшихся на фоне собственного скромного происхождения. Тут оратор не одинок: многие отмечали надменность Клеопатры. Стратегические игры давались ей лучше дипломатических. Вполне вероятно, что она бывала бестактна – в роду многие страдали манией величия. И при случае напоминала окружающим, что вообще-то несколько лет самостоятельно правила «обширным царством» [16]. Надменность часто усугубляется вдали от дома. В конце концов, у Клеопатры имелись основания уверовать, что она спустилась сюда из горних сфер: никто в Риме не мог похвастаться такой, как у нее, родословной. Цицерона раздражало, что она прекрасно это знает [17].

Тем временем тучи над царицей-гордячкой и безутешным философом сгущались. Цезарь слишком глубоко погрузился в военные дела, совершенно выпустив из виду старые проблемы, на которые многие из окружения ему указывали. Сделать надо было немало: реформировать судебную систему, сократить расходы, восстановить доверие к власти, возродить трудовую дисциплину, привлечь в город новых граждан, поднять общественную нравственность, добиться торжества свободы над славой – в общем, спасти город от падения [18]. Вместе со всеми остальными Цицерон начал анализировать мотивы Цезаря – дело такое же неблагодарное в 45 году до н. э., как и теперь. В конце года на полководца посыпались многочисленные почести – вплоть до обожествления, словно он был эллинистическим монархом. В течение нескольких месяцев в храмах установили его статуи. Его образ, вырезанный из слоновой кости, соседствовал на торжественных церемониях с изображениями богов. Его власть раздулась до совершенно нелепых размеров (Цицерон будет позже радостно перечислять все эти прегрешения. А пока он страшно гордится своими встречами с Цезарем). Его поведение, однако, вызывало ропот. Цезарь держался как человек, одержавший победу в 302 битвах, выступавший против галлов не менее тридцати раз, как человек, который «был неустрашим и непобедим до конца всей войны» [19]. В то же время он неохотно шел на компромисс. Игнорировал традиции. Военачальник в нем полностью вытеснил политика. Очаги недовольства регулярно возникали то тут, то там, а тлеющие в них угли искусно раздувались Цицероном и другими бывшими сторонниками Помпея.