Стейси Шифф – Клеопатра: Жизнь. Больше чем биография (страница 24)

Конечно, Клеопатре не обязательно было присутствовать, когда Цезарь убеждал свой народ, что заграничные сокровища укрепляют славу Рима – одно из объяснений затянувшегося египетского эпизода. Народ восхищался щедростью, с которой он распоряжался ее добром. Легионеры отлично заработали. Кроме того, каждому гражданину он даровал по 400 сестерциев – это больше трех месячных зарплат – помимо пшеницы и оливкового масла. Еще менее вероятно, что Клеопатре хотелось присутствовать на египетском триумфе, где ей как бы напоминали: ты здесь не единственная из рода Птолемеев. В конце каждой процессии шли пленники. (Это было так важно, что для одного триумфа Помпей присвоил себе чужих невольников – количество пленных считалось мерилом успеха завоевателя.) Чем экзотичнее «добыча», тем лучше: в африканской процессии Цезаря – последней из сорока шести – шел пятилетний африканский принц [46], которому, по странному капризу судьбы, предстояло в будущем жениться на дочери Клеопатры [47]. Еще одной диковинкой – хотя она и не так подействовала на публику, как крошечный чернокожий принц или невиданный «верблюдолеопард», – стала Арсиноя, юная сестра Клеопатры, закованная в золотые кандалы. За ней следовали другие трофеи, захваченные в Египте, но именно этот, призванный впечатлить толпу, ее смутил. Это было уже слишком: Дион пишет, что римляне не привыкли видеть «женщину, к тому же некогда царицу, в цепях – подобного никогда еще не бывало, по крайней мере в Риме» [48]. Ужас сменился состраданием. К глазам подступили слезы. Арсиноя предстала живым напоминанием о человеческих жертвах войны, затронувшей почти каждую семью. Даже если Клеопатра ничуть не жалела сестру, даже если предпочитала считать, что Цезарь просто убрал с ее пути помеху, все равно ей не нужно было это жестокое свидетельство порабощения Египта. В конце концов, сама она еле избежала такого же позора.

Как часто бывает, звездные гости оказались не меньшей проблемой, чем звездные невольники. Сложно сказать, кто из Птолемеев беспокоил римлян больше: венценосная пленница, которую Цезарь унизил на городских улицах, или чужеземная царица, с которой он забавлялся на своей вилле. Вскоре Арсиноя будет переправлена через Эгейское море в храм Артемиды в Эфесе – сверкающее, беломраморное чудо света. Ее старшая сестра проводит зиму на «немодной» стороне Тибра. Она долго не имеет известий из Александрии, потому что навигация закрыта до марта. И Цезаря нет рядом – он в начале ноября уехал в Испанию, добивать остатки армии Помпея. Клеопатра знавала тяжелые времена – например, в пустыне на западе Синайского полуострова, – но нынешнее ее положение, несмотря на всю прелесть виллы на холме Яникул с прекрасным панорамным видом, тоже сложно назвать комфортным. Прием, оказанный ей римлянами, сердечным не назовешь. В Риме холодно и мокро. Латынь неприятна на вкус тому, кто привык говорить по-гречески. К тому же в городе, где женщина имеет не больше прав, чем младенец или курица, ей приходится существенно перестраиваться [49]. Наверное, 46 год до н. э. показался Клеопатре длиннейшим в истории; впрочем, из-за манипуляций с несчастным календарем таким он и был.

В Риме Клеопатра столкнулась с проблемой всех знаменитостей за границей: сама она мало кого знала, зато ее знали все. Ее присутствие приковывало всеобщее внимание, и лишь отчасти это была вина Кальпурнии, давно привыкшей к подобным унижениям. Цезарь женился в третий раз в 59 году до н. э. и все это время с легкостью изменял супруге и дома, и в путешествиях. Он никогда не был вне подозрений. Он спал с женами большинства своих коллег, как-то раз сначала соблазнил одну красавицу, а потом, не мешкая, и ее юную дочь. В промежутке между отъездом из Александрии и возвращением в Рим он даже нашел время на интрижку с женой царя Мавритании (именно этому роману кое-кто – видимо, в романтическом бреду – приписал приезд Клеопатры. Соперничать с чьей-то женой – это одно. Соперничать же с другим восточным монархом, пусть и не таким значительным, совершенно иное. Такое соперничество придает ситуации больше эмоционального накала, чем допускает эпоха или имеющиеся улики). В общем, римлян весьма настораживала нескрываемая привязанность Цезаря к женщине, ушедшей от римских нравов слишком далеко, а по некоторым вопросам – так вообще в оппозицию.

И хотя мало что в Клеопатре вызывало к ней за границей симпатию, абсолютно все в ней возбуждало любопытство. Это накладывало определенные ограничения на ее свободу. Сложно поверить, что она часто появлялась в варварском Риме. Скорее Цезарь навещал ее на своей вилле, чего никак не мог делать незаметно. Птолемеи и раньше гостили у римлян – напомним, Авлет какое-то время жил у Помпея, – но это были отношения другого рода. Цезарь с Клеопатрой просто не умели не привлекать к себе внимания: завешенный шторами паланкин, ехавший на плечах команды дюжих сирийцев, вряд ли способствовал сохранению анонимности. (Авлет передвигался с помощью восьмерых носильщиков в сопровождении сотни меченосцев [50]. Нет оснований полагать, что его дочь как-то иначе понимала значение слова «роскошь». Разумеется, она путешествовала по Риму исключительно со свитой охранников, советников и помощников.) Ни один значимый человек не вышел бы из дома без алой тоги и эскорта, а к концу 45 года до н. э. Цезарь приобрел привычку разгуливать в красных сапогах до середины икры. Все источники сходятся в том, что в Риме даже камни разговаривают. Как говорит Ювенал, состоятельный римлянин обманывал себя, если верил, что может сохранить какой-нибудь секрет [51]. «Пусть даже слуги молчат, – говорят его кони, собаки, двери и мраморы стен». Вы могли принять все возможные меры предосторожности, но «все-таки то, что к вторым петухам будет делать хозяин, до наступления дня уж узнает соседний харчевник: он будет знать, что решил весовщик, повара и разрезчик». К счастью, Клеопатре уже не нужно было заметать следы. Ночных эскапад в полотняных мешках в ближайшее время не предвиделось.

Цезарь как минимум однажды попытался публично сделать царицу Египта частью римской жизни. В сентябре он посвятил роскошный храм на своем форуме Венере – богине, потомком которой себя объявлял и благосклонностью которой объяснял свои победы. По совместительству она также считалась священной прародительницей римлян. Говорили, что Цезарь был «совершенно привержен» богине и очень хотел убедить коллег, «что получил от нее нечто вроде эликсира молодости» [52], тем более что щеки его впали, под глазами образовались мешки, а волосы покинули его голову. В этом знаковом храме, в месте, фактически служившем ему офисом, рядом с Венерой он поставил золотую статую Клеопатры. Наивысшая честь, особенно если иметь в виду, что он еще не воздвиг ни одного памятника самому себе. Такой шаг имел смысл: в глазах любого римлянина Исида и Венера в своих материнских ипостасях были очень близки. Впрочем, это выглядело явным перебором – подобный беспрецедентный акт выходил далеко за рамки требовавшихся от Цезаря проявлений учтивости, если Клеопатра, по словам Диона, просто приехала на официальную церемонию признания «другом и союзником римского народа» [53]. Этот дипломатический статус имел вес и немало золота стоил в свое время Авлету, но все же раньше не подразумевал водружения дорогих статуй иностранных монархов в священных местах в центре Рима. В городе, где смертные обычно не становились объектами поклонения, поступок Цезаря выходил из ряда вон.

Возможно, Клеопатра по достоинству оценила нестандартность жеста Цезаря, возможно – нет: в конце концов, золотые статуи не были для нее чем-то особенным. Она, живя на его вилле, наверняка чувствовала себя странно. Римская жизнь как таковая сильно отличалась от того, к чему она привыкла. Она привыкла смотреть на океан и дышать соленым бризом. Привыкла к сверкающим белым зданиям и безоблачному александрийскому небу. А здесь – ни искрящегося средиземноморского ультрамарина из окна, ни прекрасной архитектуры. По сравнению с привычным разнообразием красок Рим казался ей одноцветным: сплошь дерево да штукатурка. В Александрии все дышало музыкой: флейты и лиры, трещотки и барабаны – музыка была везде. Рим же крайне неохотно принимал подобную фривольность. За умение танцевать или прилично играть на флейте приходилось извиняться. «Никто, пожалуй, не станет плясать в трезвом виде, – размышляет Цицерон, величайший из римских зануд [54], – разве только если человек не в своем уме»[71] [55].

Доведись ей побывать в центре города, она оказалась бы в мрачном хаосе тесных, кривых улочек, существующих самостоятельно, без главной магистрали и какого-либо плана, среди свиней, купающихся в грязи, продавцов супа и ремесленников, вываливших свой товар прямо под ноги прохожим. Рим, во всех отношениях проигрывавший Александрии, представлял собой тогда нечто нездоровое и бесформенное: нескончаемая толчея, постоянное громыхание телег и узкие, плохо продуваемые ветром улицы, вечно темные и адски душные летом. Хоть Клеопатра и чувствовала себя в изоляции на лесистом холме, все же у этой локации имелись свои преимущества. Она была далеко от непрерывного гула торжища, грохота кузнечных молотов и скрежета кирок каменщиков, лязганья цепей и скрипа подъемных механизмов – от всего, что творилось внизу. В городе беспрестанно что-то строилось, потому что дома периодически рушились или сносились. Чтобы снизить уровень шума, Цезарь ограничил время движения транспорта днем, что привело к неизбежному. «Ведь спится у нас лишь за крупные деньги» – уверял Ювенал, проклинавший вечерние «пробки» и считавший, что каждый раз, выходя из дому, рискует своей жизнью. Попасть под паланкин или оказаться заляпанным грязью было еще не самым неприятным. Пешеходы регулярно проваливались в невидимые ямы. Каждое окно представляло потенциальную угрозу. Учитывая частоту падения ваз из окон, предусмотрительному человеку, предупреждал Ювенал, следовало выходить пообедать только после того, как он напишет завещание. У Клеопатры были причины тосковать по своей стране [56].