Стейси Гарсия – Семь шагов навстречу (страница 19)

Я рассмеялась горьковато и, может быть, слишком быстро:

– Отлично. План – не тонуть. Классный девиз.

Мы опять пошли дальше. По дороге я рассказывала ей случаи: как он однажды оставил на моём блокноте кривой набросок домика, как в коридоре выдал «не лезь», как ночью снимал с моего лица ресничку. Ная в ответ вздыхала, спорила, давала советы и, главное, слушала – до тех пор, пока я не почувствовала, что её присутствие сделало мне легче: мысли перестали быть крошечными острыми камнями и стали чем-то, что можно поднимать, рассматривать и класть обратно.

– Знаешь что, – сказала Ная, когда мы уже почти дошли до её дома, – будь рядом. Но если он начнёт закрываться и затягивать тебя в свою тишину, не стесняйся сбежать в мою комнату. Я заварю чай, дадим ему шанс объясниться, а если не объяснится – вместе продумаем, как дать ему понять, что я вижу его насквозь.

Я кивнула, потому что в её словах было не только юмор, но и план: «быть рядом» с защитой, с границами. И это было как манометр – маленький, практичный, дающий опору.

Дверь Наи тихо захлопнулась за нами, и на кухне разлился аромат корицы и чеснока от её полуготового ужина. Мы поставили кружки на стол, и я ощутила лёгкость: просто проговорить всё вслух – словно вернуть себе часть себя. Ная коснулась меня локтем, подмигнула и сказала:

– Ты сделала шаг, Иви. Это уже не просто «не знать». Это движение.

Я улыбнулась – настоящей, не наигранной. Внутри что-то тихо согрелось: это не давало ответов на все вопросы, но шептало обещание – беречь себя, даже если сердце тянется идти рядом.

***

Ная получила сообщение от кого-то из знакомых – короткое: «Пляж. Сейчас. Музыка, огни, приходите». Она посмотрела на меня с тем тихим вызовом, который она использует, когда хочет, чтобы я вышла из своей скорлупы хотя бы на одну ночь. Я хотела отказаться. Я хотела остаться в этом мягком мире лампочек и чая, где Ная варила кофе и всем казалось, что тревога – это только плохой сон. Но в конце концов я надела кеды, потому что иногда хочется посмотреть, как выглядит твой страх в ночном свете.

– Пойдём? – спросила Ная, уже вешая на плечо сумку с пледом. Её глаза горели от любопытства. – Там Джеймс будет, и ещё ребята с нашего курса. Будет шумно. Будет весело.

– Шумно – это пожалуйста, – ответила я, хотя в груди дрогнуло что-то, похожее на предчувствие. – Весело – спорно.

Мы шли по улицам, будто переходя из одного мира в другой: из домашней тишины в место, где город дышал громче. Уже на подходе к пляжу бас проваливался в грудь как тяжёлое облако; над песком плясали фонарики и фонари, кто-то разжигал маленькие костры в металлических бочках. Музыка, смешанная с солёным ветром, пахла как что-то запретное и притягательное одновременно.

– Слушай, – начала Ная, когда мы оказались в толпе, – если что, я рядом. Просто скажи мне, если Джеймс будет слишком нахальным.

Я улыбнулась, но это была не та улыбка, что рассеивает – скорее предупреждение.

«Правило номер три», промелькнуло в голове: не поддаваться на случайные доброты. Я повторяла это про себя, как заклинание, когда перед нами промелькнул силуэт Джеймса – в рубашке, которую он явно не надевал ради пляжа, с той самой лёгкой небрежностью баристы, которая работала на его обаяние.

– Иви! – он подошёл как будто мимоходом, а на самом деле целенаправленно. – Ты выглядишь лучше, чем кофе в понедельник утром. Правда.

Его улыбка была солнечной, слишком открытой. Он взял моей руку, как будто уже имел на неё право. Я почувствовала, как в горле сел комок.

– Джеймс, – сказала я ровно, пытаясь не дать голосу дрогнуть. – Не надо.

Он только рассмеялся – тот самый лёгкий смех, что умело разгоняет неловкость – и наклонился ближе, чтобы перекричать музыку:

– А я думал, у нас уже есть договорённость – ты и я, разговор о мире, кофе после полуночи… – он коснулся моей руки пальцами, и в этом прикосновении было больше ожидания, чем уместности.

Я резко отдернула руку, чуть сильнее, чем планировала, но не устраивая сцену: плечом сдержала жест, словно глоток воздуха перед бурей. Ная мгновенно встала между нами, как невидимая стена, готовая принимать на себя всё напряжение.

– Не сегодня, Джеймс, – Ная улыбнулась холодно. Это была «ная-улыбка», которую он давно не видел. – Она пришла отдыхать, не ловить цветы.

Он поднял руки в покорной шутке, но взгляд не отпускал меня.

– Ладно-ладно, – сказал он затем мягче, – просто хотел сказать, что ты – огонь. Не держи в себе.

«Не держи в себе» – как будто он имел право требовать от меня какого-то света. Мне было неприятно и странно приятно одновременно: жалкое признание, что слова всё ещё задевают тонкие струны внутри. Я улыбнулась лишь краешком губ, потому что резкость могла вызвать вопрос «почему», на который у меня не было ответа.

– Я не в игре, Джеймс, – ответила я коротко. – Но спасибо за комплимент.

Он кивнул, отступая, но не полностью. Осталось ощущение, что он мог вернуться – и это подталкивало моё сердце к беспокойству. Я чувствовала, как глаза окружающих периодически скользят по нам, как по сцене. С одной стороны – смущение. С другой – какая-то глупая гордость, что меня заметили.

– Ты в порядке? – прошептала Ная, когда Джеймс растворился в толпе.

– Да, – я ответила, но правда была другой: я хотела врезать ему, чтобы он понял, что не все комплименты приходят с доброй целью. Хотела сказать Нае, что это его поведение – тест, и я не собираюсь его проходить. Но вместо этого я вздохнула и сказала чуть тише: – Просто не люблю, когда границы переступают без стука.

Ная сжалa мою руку – простой жест, но в нём было столько защиты, сколько не дали бы слова. Мы отошли немного в сторону, чтобы не быть в центре внимания, и я позволила себе посмотреть на огни: они казались сейчас слишком яркими, как будто высветляли каждую мою ошибку и каждое маленькое притяжение.

– Пойдём присоединимся к ребятам, – предложила Ная. – И если кто будет лезть – я сама ему объясню.

Я улыбнулась ей по-настоящему. В этой суматохе, среди музыки и соли, было что-то верное: иногда быть рядом – это лучший способ не потеряться.

***

Я увидела его прежде, чем услышала – потому что выучила каждую мелочь: как он стоит, как держит стакан, как его смех съедает паузы. Он шёл по краю огней, слегка покачиваясь, бутылка пива в руке отражала гирлянды, а компания за ним шумела так, будто пыталась заглушить собственные мысли.

Сначала я просто наблюдала – как за фильмом, в котором уже знаешь конец. Он сделал два неспешных глотка, откинул голову и, словно проверяя сцену, осмотрелся. Его глаза-огни нашли меня и задержались; на секунду что-то внутри меня дернулось, как старый рычаг, – и я поняла, что всё ещё реагирую на этот взгляд.

Джеймс заметил мой ступор, улыбнулся по-своему – уже тихо, по-баристски: заботливо, не навязчиво.

– Ты в порядке? – спросил он, как будто предлагал сверху ещё кофе.

– Да, – ответила я. И тут же скрывала правду, потому что правда выглядела бы слабо: он смотрит. И мне это не нравится.

Я шла плечом к плечу с Наей, но взгляд мой выскальзывал к нему снова и снова. Он смеялся, рассказывал чью-то историю, и в этот смех вкралась игра – лёгкое касание плеча девушки в красном платье, наклон, полушепот. Он не флиртовал театрально – скорее легко, привычно, как тот, кто тренировался быть центром. И именно в этой лёгкости была соль: я понимала, что для него это – игра без последствий. Для меня же любая такая игра оставляет след.

– Он пьян? – спросила Ная тихо рядом, и в её голосе был и страх, и интерес, и вопрос, который всегда задают тем, кто смотрит в пропасть.

– Немного, – выдавила я. – Но это не пьянство. Это – его способ быть видимым.

Джеймс подвинулся ближе, как будто его присутствие могло закрыть пространство между мной и тем взглядом.

– Если он будет приставать – я вмешаюсь, – сказал он ровно, и его слова звучали как обещание, а не угроза.

Я улыбнулась, но улыбка была пленительной и натянутой: не хочу сцен, не хочу объяснений. И всё же внутри – как будто кто-то поставил весы: одна чаша – спокойный вечер, плед, Наина забота; другая – этот тёплый, опасный центр, к которому я тянусь, не желая и желая одновременно.

Он подошёл ближе, но не ко мне – к своей группе. Улыбнулся кому-то, пошутив так, что та засмеялась и прикоснулась к его руке. Это было так незначительно внешне, но внутри меня раздался длинный, тонкий удар ревности. Ревность – уродливая, нелепая, стыдная зверушка – прыгнула на грудь и зажала лёгкие.

– Ты хочешь, чтобы я остался? – спросил Джеймс, и в его голосе слышалась настоящая забота.

Я захотела ответить «да», потому что безопасно – спрятаться за его плечом. Но что-то в горле отказывалось. Я не хотела прятаться, я не хотела выбирать чью-то защиту как замену собственному голосу.

– Нет, – сказала я, и голос вышел не хлипким, а ровным. – Мне нужно пройтись одна.

Ная сжала мою руку, глаза её были полны поддержки, но и понимания.

– Хорошо, – прошептала она. – Я буду рядом, не уходи далеко.

Я отошла чуть в сторону, затем в сторону ещё, пока шум не стал наполнять пространство позади меня, а впереди осталась только лента света и мокрый песок. Каждым шагом я пыталась убирать от себя те острые ощущения, которые он пробуждал – ту самую странную смесь боли и притяжения, что будто липла к коже. Волна обдавала ноги холодом, ветер приносил запахи – йод, пиво, перегретый пластик фонариков – и в этой мешанине было немного свободы: природа не требовала ответов.