Стейс Крамер – Обломки нерушимого (страница 82)

– То есть вы продолжаете утверждать, что вам все это якобы подбросили? – Если бы гиена умела смеяться, то она делала бы это точно так же, как Бригида. Та каждую свою реплику завершала язвительным смешком.

– Да забудьте вы про это слово, «якобы»! Мне это действительно подбросили! Мы с вами стали жертвами подлого обмана!

И снова раздался смешок Ворчуковски.

– Подойдите ко мне, Диана, – устало изрекла Голди.

Диана медленно пошагала к директрисе с таким специфическим, жутковатым чувством, точно направлялась к гильотине. Голди подозвала ее, чтобы забрать диадему и сорвать золотую ленту с шеи. Когда украшения Главной леди оказались в руках директрисы, та посмотрела на них так, будто держала оскверненную святыню.

– Сегодняшняя дата для «Греджерс» станет черной, – разбитым голосом объявила миссис Маркс. – До вас еще никого не лишали титула Главной леди досрочно… еще и при таких обстоятельствах. Какой позор, Диана! Убирайтесь вон!

Диана сидела на земле, прислонившись спиной к двери старой конюшни, слушала, как Вассаго умиротворенно рвет сочную траву и чавкает затем, и размышляла… Если выкинуть из головы мысли об очередном предательстве Никки, о падении репутации, о необратимом разочаровании Голди, а вместе с ней и всего школьного персонала, то можно сказать, что Диана отделалась легким испугом. Ведь все могло быть хуже, если бы миссис Маркс отчислила ее и заявила в полицию. Тогда Диане весьма сложно было бы выкарабкаться из этого грязного, пронизанного вопиющей несправедливостью дела. Местные СМИ тотчас разнесли бы эту сплетню о ней. Запрещенные вещества, арест, позор, осознание безрадостной перспективы заключения в исправительном заведении… Все это неблагоприятно отразилось бы и на ее семье, особенно на отце, что недавно заступил на вожделенную должность в «Голдэнд Пауэр». Алэсдэйр мог потерять работу, будучи замешанным в этом громком скандале. Сколько же неприятностей выпало бы на долю ни в чем не повинных людей! Из-за банального женского коварства, подлости человека, которого Диана раньше с трепетом называла своей ПОДРУГОЙ – вся ее жизнь могла пойти под откос!

Только здесь, в своем тайном месте, вдали ото всех, Диана разрешила себе поплакать. Совсем чуть-чуть, не издавая ни звука. Вот такую – раскрасневшуюся, бесшумно плачущую – застал ее Джераб. Он всегда чуял сердцем, где Диана, что с ней, нужен ли он ей. В данный момент он был ей жизненно необходим.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить меня… – сказала Диана, брезгливо стирая слезы с щек. – Правда ли все это? Я наркоманка?..

– Даже обидно, Диана, – ласково улыбнулся Джераб. – Как ты могла подумать, что я поверил во все это?

– Все остальные поверили. Веселая у меня жизнь.

Джераб сел рядом с ней. Лицо его вдруг стало сосредоточенным. Диана поняла, что тот подбирает слова, дабы утешить ее, а сделать это не так просто, ведь он тоже осознает весь трагизм сложившейся ситуации.

– Не надо, Джераб… Давай просто помолчим? Мне теперь хорошо…

Она прильнула к его плечу. Диане и правда стало хорошо, ведь он был рядом. Он рядом, несмотря ни на что!

Если бы Диана знала, что творилось в его душе, пока они вот так мило сидели, прижавшись друг к другу… Джераб, с помутившимся разумом человека, находящегося в страшной зависимости, сознательно тянулся к тому, что принесет ему вред. Он тянулся к Диане, зная, что общение с ней является огромным риском для развития его карьеры. Джераб был вполне серьезно настроен на должность заместителя директора. Ради нее он должен отказаться от Дианы. Но как?.. Как это сделать, если его так тянет к ней?! А вдруг повышение, о котором грезил Эверетт, – просто выдумка своекорыстной Алессы? Она, манипулятор со стажем, могла подговорить Голди… А он уже готов был из-за нее предать свое сердце! А если не выдумка… Если Алесса узнает про то, что он был с Дианой? Вдруг учует аромат ее парфюма? Диана так крепко прижалась к нему, она так благоухает… И как она печальна! Ну разве можно бросить ее сейчас?

Вечером того же дня Диана наведалась в комнату Никки и Искры. У тех в гостях была Эсси Джефферсон. Они мило хихикали, что-то негромко обсуждали. Милохихикающее зло во плоти…

– Привет, Диана! – поздоровалась Эсси. – Где свою диадемку потеряла?

И снова хихиканье. Диана гордо и молча стояла у порога, ждала.

– Искра, Эсси, погуляйте пока. Подозреваю, что бывшая Главная леди хочет обсудить со мной что-то, – сказала Никки.

Брандт и Дилэйн наконец остались наедине. Диана тихо, абсолютно спокойно задала один-единственный вопрос:

– За что?

– Диана, солнце мое, не драматизируй. Я просто забрала у тебя то, что сама дала. Ты стала слишком кичиться своим званием. Это грешно.

Диане одновременно хотелось и смеяться, и кричать от злости. Получается, Никки вытворила это лишь для того, чтобы лишить Диану титула, совсем не подумав о других, наиболее опасных последствиях?! ИДИОТКА.

– Да и к тому же, – продолжала Никки, – зачем тебе лишнее подтверждение власти? Ты ведь и без этой жалкой диадемы могущественна. Или нет? – Тут Никки усмехнулась злой улыбкой. – Ну, во всяком случае, поживем – увидим.

Диана выдержала небольшую паузу, чтобы понаблюдать, до краев наполненным обидой взглядом, за Никки, за ядовитым ликованием человека, которого она любила, как сестру.

– Никки, – наконец сказала она, – сколько я помню тебя, ты постоянно жалуешься на свою мать. Ты называешь Кармэл жестоким, нищим духом, гнилым существом… – Никки замерла в замешательстве. – Как думаешь, она с возрастом стала такой? Нет. Кармэл всегда была такая, с самой юности. Мама мне столько всего рассказала про нее! Ты многое взяла от своей матери. Ты тоже – жестокое, нищее духом, гнилое существо! И ты тоже никогда не изменишься! Это я говорю тебе на случай, если ты вдруг захочешь списать свои проделки на юность. Нет, не выйдет. Не от возраста это все зависит, а от того, какой ты на самом деле человек. И если у тебя, к сожалению, появится дочка… то она обязательно выскажется о тебе точно так же, как и ты о Кармэл. Я уже представляю, как она говорит своим подружкам: «Моя мать – ничтожество! Я ненавижу ее, эту старую, мерзкую шлюху! Знала бы, какая паскуда родит меня, удавилась бы пуповиной!» – Детской обидой задрожали губы Никки. Диана не просто нашла ее слабое место и надавила на него, она раскромсала его садистским способом. – Ты в который раз предала меня, Никки. Ничего… Это не трагедия. По сравнению с тем, что мы пережили в начале года, это сущий пустяк. – Диана уже добила Никки упоминанием о Джел, но все равно продолжила: – Я чиста. Я не потеряла уважение к самой себе. И ты знаешь, что я вполне заслуженно так высоко оцениваю себя. А вот с тобой, Никки, все кончено. И ты подтвердишь это, если снова решишь испортить мне жизнь!

Диана ушла, не дождавшись ответа Никки. А Никки ведь и не ответила бы ничего. Она просто не смогла бы. Диана была чудовищным молотом, а Никки – наковальней. Сила правды Дианы была столь велика, что Никки тогда поклялась самой себе – она никогда, никогда больше не встанет у нее на пути. Иначе ей уже не пережить очередной удар молота.

В своей комнате Диана застала Рэми и Эл.

– Ну что, поговорила? – спросила Рэми.

– Поговорила…

– И как? – поинтересовалась Элеттра.

– Облейтесь дерьмом и вылижите себя до самых пят. Только так вы сможете понять, что я испытала при разговоре с моей бывшей лучшей подругой.

– Диана, не принимай все близко к сердцу. – Рэми, приобняв Диану, села вместе с ней на кровать.

– К чему? Ты имеешь в виду тот холодный камешек, что у нее в груди? – подколола Элеттра, усаживаясь рядом с ними.

– Правильно, Эл, шути. Нужно как-то разрядить обстановку.

Рэми и Элеттра от всего сердца старались подбодрить Диану, от обеих шло дружеское тепло. Диана чувствовала это. Она резко встала, как будто испугавшись чего-то, подошла к письменному столу и сказала с холодной любезностью:

– Я буду вам очень благодарна, если вы уйдете прямо сейчас.

– Мы что-то не то сделали? – удивилась Рэмисента.

– …Из каждой неприятной ситуации нужно извлекать урок, так ведь? После того как, казалось бы, нерасторжимая связь нашей четверки распалась… я поняла, что больше не хочу иметь подруг. – Немного помолчав, Диана строго прибавила: – Ни в коем случае нельзя заводить дружбу с женщиной… Родители непременно должны предупреждать об этом своих отпрысков. Ведь это даже опаснее, чем сунутый в розетку пальчик.

– Так ты считаешь, что мы тебе в друзья напрашиваемся?! – взбеленилась Эл. – Размечталась!

– Элеттра, мы как никогда близки к тому, чтобы подружиться. Увы, это так. Но я хочу, чтобы мы остались всего лишь союзницами, пока в этом есть хоть какой-то смысл. А теперь… уходите.

Рэми сначала было обидно, но спустя время она смогла принять позицию Дианы. Человек, что столкнулся с гнусным предательством, не по своей воле приобретает стойкое отторжение и въедливый страх к дружбе, любви, ко всему, во что он когда-то свято верил…

– Ты расстроилась? – задала вопрос Рэмисента.

– Еще чего! – Эл хлопнула в сердцах дверью их комнаты. – Сохранять дистанцию – отличная мысль! Да я отрежу себе язык, если только подумаю о том, чтобы назвать ее своей подругой!

Глава 33

Невыносимо…

Марк О’Нилл частенько вспоминал своего друга юности – Николаса, страдавшего тяжелейшей депрессией. Наступил день, когда Николас отважился прекратить свои страдания. Его нашли повешенным в отцовском гараже. В кармане его брюк была предсмертная записка: «Невыносимо». Одно-единственное слово, написанное безобразнейшим почерком, впопыхах. Настолько не терпелось. Невыносимо – единственная, сильнейшая причина, оправдывающая такой поступок. И вот когда Марк порой рассуждал вслух, как ему невыносимо, в его голове тут же вспыхивал образ болтающегося в петле Николаса. Вот, что такое на самом деле Невыносимо. А то, что испытывает Марк – лишь неизлечимая тоска по умершей дочери, выражающаяся в странных, трудноописуемых ощущениях – кажется, что все предметы мира как-то связаны с усопшим, при этом они вдруг приобретают резкую очерченность и, глядя на них, всем своим болезненным нутром ощущаешь их «покинутость», в воздухе над ними «парит» последнее прикосновение, незримое присутствие того, по кому тоскуешь. Это сложно и, к счастью, не всем дано понять. Марк все-таки мужественно «выносит» эту тоску, свернувшись клубочком на смертельно холодном дне своего отчаяния. «Я еще думаю, еще что-то делаю, даже цель у меня есть. Значит, еще не пора. Далеко мне до Николаса». Марк был поглощен работой над книгой «Невидимая», она и была той самой целью, ради которой он жил. Тепло и свет ноутбука заменили ему солнце, обилие мыслей и внутренних монологов выпихнули желание общаться с людьми. Марк, обросший, немытый, исхудавший, забаррикадировался в своем мрачном, пропахшем табаком и виски кабинете, и писал, писал, писал.