Степан Мазур – Истории мудрого дракона (страница 13)

– Ма-ню-ня моя. Да ма-лы-шеч-ка. Дет-ка слав-ная моя. Да кра-си-вая вся, – снова пропоёт мама.

Белка с ветки на ветку соскочит. Посмотрит на Манюню. Внимание захватит

пушистый хвост белки. Яркий. А глаза словно бусинки. Пляшет зверек яркий, прыгает с ветки на ветку, развлекает ребёночка.

Потянется к белке Манюня. Поднимет одеяло, не удержится. Устроит потягушечки-порастушечки. Зевнёт сладко.

Больше потягушечек – больше сил. Растёт Манюня. Развивается. Сил в лесу набирается.

Отодвинет занавеску прозрачную мама. Возьмёт малышку на руки. Ногами босыми на траву мягкую опустит.

– Ходи, Манюня, силу земли впитывай.

Рассмеётся звонко малышка. Щекочет ей травка пяточки.

Приятна сырая трава. Нежная, ласковая. Капельки на стебельках холодят, но не морозят. Польза от леса одна, если меру знать. А при маме любимой всё на пользу малышке.

Лес растёт и дитя растет за компанию. Каждый малыш знает – вместе расти веселей.

Глава 9. «Сладкое утро»

Нюри распахнула глаза, сладко потянулась. Было тепло и приятно. Обо всём пережитом напоминала лишь тяжесть в мышцах и слабая боль в низу живота.

Она оглянулась. Дракон прислонился щекой к кулачку и дремал. А из-под кулачка выглядывало что-то белёсое. Королева выбралась из тёплых объятий, присмотрелась. А там – яйцо. Только не привычное округлое, гладкое, а ребристое, шершавое, даже с пластинками, словно в чешуе.

– Ничего себе! Дракон, где это ты ночью яйцо откопал?

Он не ответил, а она присмотрелась – страшное, тяжёлое как на вид.

«Да уж, из такого яичницу не пожаришь», – поняла Нюри.

Она зевнула, осмотрелась. По ту сторону пещеры перестало выть и задувать. Через лаз в потолок даже пробирался утренний свет. В пещере стало заметно холоднее, так как огонь последние часы никто не поддерживал. Угли ещё тлели, но света не давали.

– Дракон, что за яйцо, я тебя спрашиваю? – повторила Нюри, зевнув и вдруг замерла.

Её крылатый господин никуда не мог деться из пещеры, тогда как яйца с потолка на голову не падают. Даже пещерного. А ещё собственный живот вдруг стал непривычно плоским. И сопоставив все эти моменты, глаза королевы расширились. Она добавила в потрясении:

– Это… НАШЕ… яйцо?

Нюри подошла, погладила чуть тёплую ребристую поверхность, вздохнула. Она не помнила ночи, когда бы возлежала с драконом как муж с женой. Они миловались как любовники, но ничего такого, от чего могли бы завестись дети. Разве что от поцелуя, как в иных книгах,

И всё же в ней каким-то образом зародилась жизнь! Затем развивалась. А теперь бац! И она уже снова снаружи. Жизнь. А Дракон теперь спит с яйцом в обнимку так же, как с ней и ему совсем не стыдно.

– Что, ничего не помнишь? – приоткрыл один глаз Дракон.

– Ничего, – зябко передёрнула плечами королева-мать.

Из всей одежды на ней вновь лишь пояс с ножом. Пора бы пойти в мужскую берлогу и порыться в сундуках. Найти какое-нибудь платье, а из остального рванья развести костёр и приготовить завтрак. Женщине и кошке не обязательно, чтобы её любил весь мир. Достаточно тех, кого она выбрала сама. И если ей суждено жить ради этих двух рядом, то так тому и быть.

Другого мира за пределами пещеры для ней неё просто не существует.

Она уже собралась в тайник, так как он по-прежнему стоял открытым. Но тут Дракон снова заговорил:

– Я горжусь тобой, Нюри. Ты породила жизнь. Ты нашла в себе силы, чтобы преобразоваться. Посмей остаться прежней, верно не выжила бы ни ты, ни… оно.

Оба тут же посмотрели на яйцо. А то вообще никак не отреагировало. Даже Дракон бы сказал, что пуль по-прежнему составляет один удар в минуту.

– Я… ничего не помню.

– Ну да, на да, – кивнул Дракон. – Женщина всегда ничего не помнит. Это очень удобно – ничего не помнить. И вроде не было той ночи, когда ты впервые стала драконидой. Как не было и вчерашнего преображения, когда ты породила жизнь.

– Дракон, уж не хочешь ли ты сказать, что я сама зачала от тебя, а потом родила для тебя?

– Почему сразу для меня? – удивился Дракон. – Для нас. Драконий род – это всегда про всех драконов, а не история одного бедолаги. Один бы со всем не справился. Нужен такой же безумный сообщник. И я рад, что ты рядом со мной.

Нюри невольно посмотрела на снежный плен Дракона и отправилась заниматься делами по хозяйству. Вот уж точно, и дня без неё не проживёт. Мало того, что сам сгинет, так ещё и яйцо погубит. А оно не виновато, что родители балбесы и не лечатся. Сидят себе в пещере, одичали совсем. Даже повитуху не позвали на роды. Сами, всё сами, мол!

Королева принялась бурчать, перебирая сундуки. Сначала тащила их на свет, едва не теряя сознание от тяжести. Потом плюнула на это дело, смастерила новый факел из старых тряпок и принялась перебирать добро прямо на каменном ложе Дракона, бесцеремонно взобравшись на него с голыми пятками.

Пусть знает, что кто яйца сносит, тот и по постели может скакать!

В сундуках оказалось много чего полезного: молодые шкуры, из которых она сладила себе штаны, и полушубок без рукавов. Мягкая шёлковая ткань, которая пошла отрезами на нижнее бельё. Частью шкур, что постарше, пошла на то, чтобы застелить ложе. А едва застелив, Нюри вернулась к Дракону и бесцеремонно забрала у него яйцо.

– Там ему будет мягче, – заявила королева и скрыла от папы величайшую в мире драгоценность.

Дракон сначала смотрел, как уносят яйцо. Потом вздохнул. Может, и мягче. Может, и теплее. В конце концов, когда сам из плена выберется, к ложу доберётся и снова согреет, послушает, а то и расскажет чего-нибудь яйцу.

Пока Нюри разводила новый костёр из пыльного барахла, что разыскала в сундуках драконовых, и ладила себе одежду, а себе с драконом жарила мясо на палочке, Дракон вдруг поднял голову, осмотрелся, как будто чего-то не хватало. И не найдя покоя, заявил:

– Это же не логично!

– Что не логично? – уточнила королева. – И – почему?

– Крионика! – вдруг огорошил Дракон. – И вообще Криозойская эра! Криозой! – добавил он.

– Будь здоров, – пожелала королева.

– Я не чихал, – уточнил Дракон.

– Я думала, Драконы именно так чихают, – призналась Нюри. – Я вот говорю «апчхуй», когда рядом никого нет. Или «апчхи», когда на людях, чтобы ничего такого не подумали! А ты должен говорить «крио-зой»! Где частица «ой» отлично подходит к тому моменту, когда ты снова что-нибудь подпалишь ненароком… У драконов ведь бывает насморк?

– Королева, не перебивай мой мыслительный процесс! – возмутился Дракон и заёрзал, как будто теперь всё в мире его раздражало. – Я говорю, что крионика не логична в какой-то момент времени, но люди будут ждать от неё много и сразу.

Нюри перекусила ткань в иголке и накинула на плечи лисий хвост, который теперь отлично согревал и шею. На очереди были рукавицы, с которыми будет гораздо легче делать снежные кирпичики. А беречь они будут – руки. Отсюда и «рука-вицы». А ещё она уже придумала вариант «варежки», но это для дитятки, чтобы не обморозило лапки на первом снегу, если до начала весны вылупится.

И всё-таки Дракон не понимал её далеко идущих замыслов. Так как мыслил ещё дальше, на перспективу.

– Ты о чём, мой Дракон? – на всякий случай спросила королева, чтобы хоть как-то поддержать диалог, пока оба голодные, злые и не покушанные.

– О времени, когда сотни людей будут воскрешены из мёртвых без всякого ажиотажа или вопросов о состоянии души во время смерти и после! – добавил, как само собой разумеющееся Дракон. – Но каковы дальнейшие перспективы человеческого бессмертия? А?

Ответа королева не знала, но на всякий случай мягко улыбнулась. Она так всегда делала, когда не понимала Дракона, а отношений с ним портить не хотелось.

– Нет, это потом, когда уже всё будет логично и последовательно, всё хорошо с крионикой будет. А в начале?

– Не будет? – сделала невинное лицо Нюри и уже поняла, что её ждёт новая история.

– Не будет! – ответил Дракон, кашлянул без всяких возгласов и заговорил нарочито громко, чтобы и яйцу на ложе было слышно.

* * *

Ветер качал верхушки пальм у дороги. Зелёные ветки, больше похожие на опахала, лениво жарились на солнце. На улице преобладала благословенная тишина. Полдень уничтожил всю жизнь в округе. Улица замерла на много кварталов вокруг, пережидая ярое солнце.

Молодой мужчина вдохнул полной грудью.

Пахнет мокрой травой. Автоматические разбрызгиватели только что сделали свою работу, подарив на пару минут ощущение свежести, но неумолимое калифорнийское солнце снова высасывает всю влагу из почвы.

Грэй сидел на крыльце родительского дома, неспешно потягивая пиво из алюминиевой банки. Голова гудела. Пытался прийти в себя после вчерашнего дня рождения. Пирушка, что надо!

– Возлияния, чёрт бы их побрал. Ром с колой. Никогда больше… не буду. Фу-ух, тяжело-то как.

Виски и пиво никак не желали сотрудничать внутри его организма. Обезвоживание мучило, тошнота так просто доставала. Но всё давно вышло.

– Похмелье, мать его, – повторил Грэй, подтянув поближе ноги. – Мы посылаем ракеты в космос, но не можем придумать чудо-таблетку, чтобы пить всё подряд и не болеть. Ну что мы за люди?

Солнце жарило пальцы в сандалиях там, где сползали с крыльца. Но думал парень о совсем других температурах – сверхнизких. Точнее о температуре, когда тело почти мгновенно превращается в ледышку. Не как отличный говяжий стейк в морозилке, равномерно замороженный сначала снаружи, а затем внутри, а ещё быстрее. Не рекламная, а настоящая мгновенная заморозка, чтобы не повредить структуры внутренних органов.