Степан Фарбер – Письмо без адресата (страница 11)

Потому что хит, который просят как молитву, всегда заканчивается тишиной на вдохе – и именно в эту тишину чаще всего входит то, что никто не просил.

Глава 7. Дверь за спиной

Когда номер заканчивается и сцена отпускает артиста, в мире всегда наступает короткая, почти незаметная смена давления, словно воздух, который только что держался на крике и аплодисментах, вдруг вспоминает о своей настоящей природе и снова становится просто воздухом – холоднее, суше, тяжелее. Публика ещё продолжает жить на инерции восторга, и в её лицах ещё дрожит отражение софитов, но за кулисами уже начинается другая реальность, где звук приглушён, свет ровен, а шаги людей звучат не как часть танца, а как работа. И в этой второй реальности всякий, кто умеет смотреть, видит то, что на сцене прячется: усталость, расчёт, дисциплину, иногда – странное спокойствие, которое не объясняется ни успехом, ни опытом.

Бэксон сошёл со сцены так, будто сходил не с вершины, а с лестницы, заранее известной по количеству ступеней. Он не торопился, но и не задерживался; он не позволял, чтобы рукопожатия, комплименты, просьбы “ещё один куплет” или “сфотографироваться” прилипли к нему как обязательства. Он кивнул ведущему, принял бутылку воды от техника, коротко улыбнулся тем, кто стоял у кулис и считал своим долгом выглядеть дружелюбно, и пошёл в сторону служебного коридора, где уже ждали не аплодисменты, а двери.

За кулисами, в промежутке между сценой и коридором, было тесно от предметов и обязанностей. Здесь стояли стойки для микрофонов, лежали упакованные в чехлы инструменты, на столике у стены рядком лежали запасные батарейки и рулоны изоленты – маленькие, незаметные вещи, которые держат на себе всю эту видимую красоту. Техники говорили короткими фразами, переговаривались через гарнитуры, проверяли списки, и даже их движения были экономны: ни лишнего жеста, ни лишней секунды, потому что секунды в таких местах стоят не меньше, чем деньги.

Координатор площадки – тот самый молодой мужчина с гарнитурой и усталыми глазами – вышел к Бэксону навстречу, как выходят к человеку, который сегодня важнее любого другого пункта программы.

– Всё отлично, – сказал он, стараясь держать тон праздничным, но слово “отлично” у него прозвучало как отметка в таблице.

Бэксон кивнул.

– Тайминг держим? – спросил он спокойно.

– Да. Сейчас у вас пауза. Потом – переход на другую площадку. Машина наготове, – быстро перечислил координатор, словно боялся, что если не перечислит, всё начнёт разваливаться.

– Не надо машины, – ответил Бэксон.

Координатор моргнул.

– Как… простите?

– Я сам дойду, – сказал Бэксон. – У меня тут переодеться и дальше.

Координатор хотел возразить – не из упрямства, а потому что так принято: артиста сопровождают, артиста ведут, артисту не дают растворяться в коридорах. Но Бэксон сказал это таким тоном, что возражение выглядело бы не заботой, а спором.

– Хорошо, – выдавил координатор. И всё же добавил, уже почти автоматически: – Если что – вы на связи?

Бэксон поднял телефон, будто показывая: он существует.

– На связи, – произнёс он, и это прозвучало без обещания.

Марина стояла у бокового прохода и наблюдала, как артист уходит. Её роль на этой площадке была похожа на роль дирижёра, который не выходит к публике, но держит на себе весь ритм: она видела, где возникает пробка из людей, где официанты начинают путаться, где техникам нужен коридор, где ведущий слишком увлекается и рискует выбиться из плана. И теперь, когда Бэксон уходил за кулисы, она увидела ещё одну вещь – то, чего не видела публика: отсутствие вокруг него привычной свиты.

Ни директора, который бы говорил “пять минут”, ни гримёра с коробкой кисточек, ни администратора, который бы следил за документами и деньгами, ни охранника, который бы инстинктивно отсеивал лишние взгляды. Только он сам, его сумка и его ровная походка.

Марина не любила странностей, потому что странности редко бывают без последствий. Она подошла чуть ближе, догоняя его уже в служебной зоне, и спросила так, будто уточняла техническую деталь:

– Вам точно не нужен сопровождающий?

Бэксон обернулся, и на секунду на его лице появилась та самая сценическая вежливость – аккуратная, как подпись.

– Спасибо, – сказал он. – Не нужен.

Марина выдержала паузу, надеясь, что он добавит хотя бы одну лишнюю фразу, которая объяснит, почему он так уверен в одиночестве. Но он не добавил. И Марина поняла: сегодня объяснений будет мало.

Она вернулась к своему посту у прохода, а Бэксон ушёл дальше, туда, где коридор становился уже и тише. За его спиной дверь в кулисную зону закрылась мягко, без хлопка, и этот звук оказался неожиданно громким в общем приглушённом пространстве – словно кто-то поставил точку.

Лев, охранник, встретил его взглядом на повороте. Лев стоял не там, где видно всем, а там, где его присутствие делает порядок возможным. Он держал руки спокойно, но глаза у него работали, как у человека, который всю жизнь замечает не эмоции, а причины эмоций.

– Добрый вечер, – сказал Лев, и его голос был нейтральным.

– Добрый, – ответил Бэксон.

Лев чуть наклонил голову в сторону коридора, обозначая маршрут.

– Гримёрки – туда.

Бэксон кивнул, как будто и без него знал, куда идти.

Лев заметил одну вещь, которая показалась мелкой, но странной: Бэксон не спросил “какая гримёрка”, не уточнил “где именно”, не оглянулся, не попросил “проводите”. Он двигался так, будто уже был здесь, будто этот коридор – знакомый.

Лев не верил в мистику, но верил в опыт. А опыт говорил: когда человек ведёт себя так, будто он не гость, значит, у него есть причина.

В комнате охраны на мониторах сменялись кадры. Один экран показывал зал, где люди ещё обсуждали выступление и смеялись, другой – кулисы, третий – коридор гримёрок. На третьем Бэксон появился как тёмная фигура в ровном свете, прошёл по коридору и исчез за дверью. Сотрудник охраны отметил время. Привычка, как и у Льва: время – это скелет любой истории.

Голдштейн, тем временем, оставался в зале. Он пытался вести себя так, будто вечер наконец вернулся в норму, но “норма” для него уже сместилась. Когда человек видит в одном помещении два мира – мир праздника и мир угрозы, – он перестаёт верить в простоту. И Голдштейн перестал. Он улыбался, говорил, поднимал бокал, но внутри у него шёл тихий пересчёт: где этот человек сейчас, куда он пойдёт, с кем он может столкнуться, что он может сделать. Не потому, что Голдштейн считал Бэксона преступником. Нет. Он считал Бэксона намерением.

Серебренников подошёл к нему, как подходит партнёр в момент, когда неуместно быть драматичным.

– Он ушёл со сцены? – спросил Игнатий негромко.

– Да, – ответил Голдштейн.

– Один? – уточнил Серебренников, словно речь шла о документе, где важна каждая запятая.

Голдштейн кивнул.

– Да. Один.

Серебренников слегка сжал губы – не от эмоции, а от мысли.

– Это неудобно, – произнёс он. – Один – значит, никто не подтвердит его путь, кроме камер.

Голдштейн посмотрел на него резко.

– Ты уже строишь версии? – спросил он.

Серебренников не обиделся. Он отвечал так же ровно:

– Я всегда строю версии. Мы юристы. Мы живём версиями.

Голдштейн ничего не сказал, но внутри у него что-то отозвалось неприятным эхом: “мы живём версиями”. Он подумал, что Бэксон тоже когда-то жил версиями. А значит, он понимает этот язык не хуже.

Мосенз, возникший рядом, бросил короткий взгляд на зал и на служебные проходы.

– Я попросил охрану держать коридоры, – сказал он. – Без толпы. Чтобы он спокойно прошёл и спокойно ушёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.