Стелла Прюдон – Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев (страница 44)
Борис кивает. Он в последний раз смотрит в зал. Люди в большинстве сидят уставшие, но довольные. Гарик уже скрутил плакат с надписью «Мутон, а не музон». Люди вовсю шепчутся о будничных проблемах. Он окидывает взглядом синий сектор: Зоя о чем-то переговаривается с подружкой, а та в упор смотрит на него. Она шевелит губами, но Борис хорошо читает по губам. Вам… жизнь… дороже… музыки. Рукой изображает знак вопроса. Борис замечает, что на руках у неё тоненькие перчатки.
Он неопределённо поводит плечами. В этот момент кто-то случайно, а может, специально, толкает Бориса, и он падает. Ему приходится защищать голову, потому что людская масса, видимо, спеша на автобус или на электричку, шагает прямо по нему. На миг он теряет сознание, а когда приходит в себя, слышит своё имя. Своё настоящее имя.
– Энжи? – шепчет он. – Энжи, ты здесь? Энжи, ты где? Не надо от меня прятаться!
Зал уже сильно поредел, но ещё остаётся достаточно людей. Борис бегает между рядов и заглядывает даже под сиденья. Женщина, которой он заглядывает под юбку, возмущается:
– Как вы смеете! Я буду жаловаться!
– Энжи, Энжи, – кричит Борис.
– Она отошла три недели назад, – говорит Зоя. – Хватит делать вид, что ты этого не знаешь. Аппарат отключили. Услышь уже!
– Нет, нет, нет! – кричит он. – Я тогда тоже лучше умру! Я передумал!
В зале слышится ропот.
– Он передумал, видите ли, а поздно ведь. Тебя уже оправдали. Всем домой пора. Иди живо отсюда и живи тихо дальше. Не задерживай людей.
Красная трибуна уже почти опустела, зато на голубой ещё полно народу. Борис знал, что пока есть больше ста человек в зрительном зале, слушание считается публичным и решение суда в любой момент может быть пересмотрено. Надо только вернуть судью.
– Позовите судью! Я хочу пересмотра дела! – кричит Борис, но его крик заглушает гомон толпы. – Я – музыкант! Я – музыкант! Я – музыкант!
Подруга Зои – девушка с пучком и в тоненьких перчатках – поднимает транспарант, который всё это время лежал у неё на коленях. На нём написано:
#MeToo
Cмуглый качок в обтягивающей футболке с надписью BOXER разворачивает свой транспарант резким движением хищника, бросающегося на добычу.
Я/МЫ БОРИС ШУБАЕВ.
Вслед за этим встаёт Зоя. Она крепко держит в руках большую растяжку.
ТИШИНА – ТРЭШ. ОПЕРА – ФРЭШ.
Но больше всего удивляется Борис, когда видит свою маму, которая, казалось, никогда не выходила из своей скорлупы, а теперь стоит там – с транспарантом.
СМЕХ – НЕ ГРЕХ.
Проходящие мимо люди поворачивают головы. Кто-то крутит пальцем у виска.
– Постыдились бы! Не жалко себя, пожалейте своих родителей! Они-то в чём виноваты? А вам, женщина, не стыдно? Жизнь прожили, а так ничему и не научились.
– Кажется, сейчас будет что-то любопытное. Может, останемся? – спрашивает мужчина лет сорока свою жену. – Это получше, чем немой сериал.
– А ну, быстро уходите, – кричит пришедшая за мусором уборщица с метлой, – сейчас полицию позову! Хулиганы!
Парень в очках начинает первым.
– Я – Борис Шубаев! – выкрикивает он в толпу. Голос надрывается, он кричит ещё раз: – Я – Борис Шубаев! Я – Борис Шубаев! Я – Борис Шубаев!
Лозунг подхватывают сначала только молодые люди, сидящие вокруг Зои, но уже через пять минут все в зале вдруг стали Борисом Шубаевым, и только уборщица куда-то убежала.
Судья уже сидел в машине, когда женщина постучалась в окно. Он опустил стекло, готовый наброситься на неё, но тут же тяжело выдохнул, потому что услышал из избушки непривычный шум. Он был вне себя от ярости, потому что после суда он велел переместить единственный на весь край антиоблачный купол в то место, в которое собирался ехать. Не сидеть же ему в кабаке в полной тишине. Там будет как положено: музыка, танцы, песни. Он тоже не прочь спеть караоке. А тут такой несанкционированный гомон. Он ворвался в зал.
– Как это понимать? – шипит он на молодёжь. – Подсудимый, почему ещё здесь? Тебе кто разрешал оставаться в суде после суда?
Его шёпот хрустит, словно мел на доске.
– Я требую пересмотра дела, – спокойно говорит Борис.
– Это невозможно, – отвечает судья.
– Всё возможно, – возражает Борис. – Надо только захотеть.
– Что? – не понимает судья. – Ты мне перечишь? Ты хоть знаешь, кто я такой? Ты видел меня вблизи?
Судья отстёгивает кожаный ремень с железными пряжками и тяжёлым шагом надвигается на Бориса.
– Я тебе сейчас покажу, у кого здесь власть, сукин ты сын!
– Нет, не надо, – кричит Зумруд. – Оставь моего сына!
Мать пытается встать между судьёй и Борисом, но судья отпихивает её.
– Женщина, не вмешивайся! – кричит он. – Иди домой щи варить!
Судья шире Бориса в два раза и надвигается на него, словно гора на муравья, но Борис стоит неподвижно.
– Сейчас я тебя отхлестаю, – продолжает надвигаться судья. – Будешь знать, как старшим перечить. Ну давай, показывай, где твоя хвалёная сила? Что, дрожишь от страха? Сейчас небось в штаны наделаешь. Ну что молчишь, язык проглотил? Или в горле пересохло?
Борис чувствует, что в горле вырастает ком, но тут адвокат протягивает ему фляжку, которую до этого прижимала к себе его мать, и требует:
– Пей! И пой!
Борис выпивает.
– Давай, отвечай по-мужски, – продолжает надвигаться судья. – Ты кто вообще такой?
– Я – Борис Шубаев, и я сейчас буду петь! – Голос звучит неуверенно, Борис добавляет: – Сейчас и всегда!
– Что???
– АаАаАаАаА, ОоОоОоОоО.
Стены суда дрожат, побелка валится.
– Что ты делаешь, скотина!? – кричит судья.
– ИиИиИиИиИ. УуУуУуУуУ. ЭэЭэЭэЭэЭ.
– Подонок, прекра…
Судья не успевает договорить, потому что вопит противошумная сирена. Дребезжат окна, а пол под ними трясётся так, будто они плывут в хлипкой лодке, попавшей в шторм, и не знают, доплывут ли до берега. В полумраке Борис видит, как на сцену, словно белоснежный парусник, выкатывается рояль. Слово ANGELA, выложенное бриллиантами, искрится и переливается. Девушка с пучком поднимается на сцену, неспешно снимает перчатки, открывает крышку, кладёт руки на клавиши. Сумасшедшая, неужели она не боится? Музыка льётся на него, словно вода из целебного источника, он пьёт и никак не может напиться. Борис хорошо знает эту мелодию. Она предстаёт перед его глазами так отчётливо, будто кто-то раскрыл перед ним ноты. Он поёт.
7
Ты стоишь раздетый на заснеженной поляне и машешь мне рукой, а я очень волнуюсь, что ты простудишься. Захар, оденься, Захар, не ходи раздетым. Я не буду тебя лечить, когда ты заболеешь. Захар, ну почему ты надо мной смеёшься, я ведь не шучу. Ты опускаешься на колени и набираешь полные руки снега. Ты обмазываешь им лицо, ты бросаешь его на себя, ты берёшь его в рот, ты протягиваешь его мне. Запах варенья из лепестков роз щекочет мне нос, я никогда не пробовала ничего вкуснее. Я хочу остаться здесь, с тобой, говорю я тебе, но ты выставляешь руку вперёд. Нет, говоришь ты, у тебя ещё полно дел, ты должна вернуться. А я тебя дождусь, говоришь ты, для меня десять лет как секунда, говоришь ты. А для меня десять лет без тебя – вечность, отвечаю я. Десять лет я уже без тебя, и ты говоришь – ещё десять лет? Я не хочу больше, Захар. Я без тебя – никто. Забери меня к себе, я буду вести себя тихо, я не буду тебе мешать, я буду лишь тихонько сидеть и смотреть на тебя. А как же дети, спрашиваешь ты, они ещё не готовы жить без тебя.
– Промывание сделали, сейчас глюкозу льют, – слышится откуда-то снизу. – Сейчас, слава богу, пульс стабильный, сердце в норме. Осталось дождаться, когда проснётся.
– Зоя, почему она это сделала?
– А ты сам как думаешь?
Если бы Зумруд могла ответить, она сказала бы, что уже несколько месяцев чувствовала, что над Борисом стал летать ангел смерти, и хотела лишь отвести от него беду. Если раньше с Борей изредка случались странности, то после смерти Анжелы все пошло наперекосяк. Сначала Зумруд была рада, что Боря не рвёт на себе одежду, а ведёт себя очень спокойно и даже улыбается, как улыбаются люди, успешно справившиеся с очень тяжёлым делом. Но вскоре стало очевидно, что с Борей происходит что-то странное, правда, что именно, Зумруд понять не могла. Как если бы она держала в руках наглухо спутанную тончайшую золотую цепочку и не знала, как её распутать, не порвав. Было очевидно, что им предстоит какое-то тяжёлое испытание, не легче, а возможно, тяжелее, чем десять лет назад. Как будто все эти годы на паузу поставлена была не только жизнь Анжелы, но и диагноз Бори, который вместе с уходом невестки грозился засиять, словно отполированный водой камень.