Стелла Прюдон – Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев (страница 30)

В какой-то момент отец стал относиться к моему увлечению музыкой довольно враждебно и всё время разжигал огонь моей злости. Чем ближе я был к бар-мицве, тем больше он переживал – и высказывал свои переживания вслух, что я занимаюсь чем-то, чем не подобает заниматься мужчине. Как раз в это время моё тело стало меняться и голос сломался. Из-за этого я обращался с родителями, как с главными врагами, вёл себя очень агрессивно и дерзко. Например, когда мама предлагала мне халву или орехи, от которых сушится горло, я резко отпихивал поднос или даже швырял его на пол, а когда отец начинал на меня орать, чтобы я обращался с матерью уважительно, ожидая, что я начну кричать в ответ и у нас будет настоящая ссора, я нагло смотрел на него и пел гаммы. Эта моя невозмутимость ещё больше злила отца, и он, наверное, хотел бы хорошенько меня отутюжить, но ничего не мог сделать, потому что уже в двенадцать лет я был выше и сильнее его. Но даже если бы он и захотел, он бы не смог сделать этого, между нами всегда возникала мама. Она становилась между нами и кричала ему: «Пой! Вессе!»[20] – и ему приходилось отступаться. Отпихнуть маму он не мог. Он слишком хорошо знал, какими мучительными для мамы были годы, пока я не говорил, и как она теперь дорожила тем, что у меня всё хорошо. Хоть словесных плёток, палок и дубинок отец для меня не жалел, физически он меня всё же почти не наказывал.

Рав Кантор учил меня верить в Бога, но не учил верить в себя. Если бы я встретил его сейчас, я сказал бы ему, что в Бога поверить – как в воду плюнуть, то есть совсем несложно. Бог есть – и это известно всем. Встречи с Богом описаны в Торе, описаны в Библии, описаны в разных писаниях. А раз это известно всем, то как минимум глупо это отрицать. А о том, что есть я, не знает никто. И как мне поверить в себя, если никто меня не видит и не замечает? Как мне поверить в себя, если все остальные говорят, что я – это не тот, кем я думаю, я являюсь, а кто-то другой. Когда все говорят, что я – продукт фантазии. Нет никакого я, нет никакого я. Нет никакого я. Нет и голоса, который это говорит. Ведь голос могут слышать другие, а кто слышит мой голос? Мой голос не слышит никто. Когда мой голос вне закона, меня нет. Слово – это и есть жизнь. Моё слово принесено в жертву. Значит, я – жертва? Да, я жертва. Хочу ли я быть жертвой? А разве у жертвы есть выбор? У меня нет выбора. Но ведь я человек! Ты не человек. Ты существо без ушей и без языка, помещённое в клетку, которая с каждым днём всё уˆже и уˆже. Как ведёт себя человек в такой ситуации? Я делаю себе ещё больнее, кричу и бешусь, ограниченный прутьями собственного тела и сознания.

Уже дважды я сталкивался в жизни с клеткой. Когда мне было пять и я не говорил, клетка смыкалась вокруг меня и я бесился ещё больше, вёл себя как животное, но когда я понял, что клетка стала закрываться и что ещё немного – и она закроется навсегда – я заговорил. Нашёлся маленький, еле заметный выход, в который никто не верил и о котором никто не знал, включая и меня. Но отчаяние, как высокая концентрация газа, заставило меня этим выходом воспользоваться, чтобы не взорваться.

Был ещё один период в моей жизни, когда клетка снова стала смыкаться, и мне казалось тогда, что это уже навсегда и нет в моей жизни больше никакого смысла.

С того момента, как я заговорил – и примерно до десяти-одиннадцати, я был абсолютно счастлив. У меня было полно друзей, я занимался музыкой, выступал, мне прочили великое будущее. Рядом были мама, папа, Анжела, Гриша. Я прибегал каждое утро в спальню Анжелы и Гриши и дожидался, когда они проснутся. Гриша злился на меня и выгонял, но Анжела говорила ему, оставь ребёнка в покое, и даже пускала меня лечь между ними. Я обнимал Анжелу и таял от счастья.

В какой-то момент моё тело стало меняться, и Гриша стал запрещать мне являться к ним в спальню. Он сказал «нет», ударив по столу, и, что самое удивительное, Анжела не стала ему возражать. Она согласилась с ним. Она сказала:

– Ты больше не ребёнок.

С тех пор они закрывали спальню на ключ. Как я ни пытался вломиться, как ни долбил дверь, они не открывали. Из-за этого я чувствовал себя брошенным, взрывался от бессилия. Моё настроение напоминало американские горки. Из эйфории я падал в глубокое, чёрное отчаяние и не мог ничего с собой поделать. Помню, как издевался над отцом и матерью, как плакала мать, как бегал за мной с топором отец, грозясь отрубить мне руки за то, что я натворил. А делал я много такого, за что потом мне становилось безумно стыдно. Я не знал, что мне делать со своей жизнью, ведь вдобавок ко всему я стал терять голос. Вернее, голос перестал быть звонким, чистым, он стал грязным, противным, ломким, как плохо настроенная скрипка. Как негодная скрипка. Больше не было в моей груди и в моём горле и намёка на бельканто, а было какое-то сплошное карканье, жужжанье, вой мотора. Это было страшно. Любые попытки извлечь из себя хоть что-то, напоминающее мелодию, терпело крах. О попадании в высокие ноты, которые всегда давались мне с лёгкостью, больше не могло быть и речи. Я понимал, что рушится вся моя жизнь, разрушается, распадается всё, что было ценно для меня. И я рушил всё остальное. Я пытался доказать себе, что я сильнее всех, что я смогу сохранить себя и свой голос. Но это не помогало. Тогда-то Анжела и придумала забрать меня из музыкальной школы; она посадила меня перед собой и сказала, что не бросит меня в беде и будет бороться за мой голос вместе со мной, но что я должен пообещать ей беспрекословно делать все, что она скажет. От этого будет зависеть исход игры. Если я буду её слушаться, то на месте руин будет воздвигнуто новое прекрасное здание; если же я продолжу вести себя как поджигатель, только разрушая, но не созидая, сжигая дотла землю, то земля эта никогда больше не станет плодородной.

Я сразу согласился. Анжеле я верил, как никому, несмотря на то, что она закрыла для меня дверь их с Гришей спальни. Мне по-прежнему было невыносимо от того, что они там прячутся от меня, но я не мог не взять хотя бы той малости, которую предлагала мне Анжела. А она предлагала мне тайну. О нашем уговоре не должен был знать никто, особенно отец. Ведь отец считал музыку своим главным врагом, запрещал мне петь, настраивал против музыки мать, Гришу, Зозой и даже маленькую Зою. И Анжела слышала, как мать жалуется раввину, что их жизнь превратилась в ад из-за оперы-шмоперы, и просила его перенаправить моё внимание на религию. Раввин пожал плечами, сказал, что это будет сложно – мальчик буйный и к тому же переходный возраст – но, к удивлению всех, я очень быстро стал податливым и спокойным, и рав Кантор возгордился собой, потому что ему казалось, что это он справился, с Божьей помощью, конечно. Ведь это он придумывал, как завернуть разговор так, что опера явится для меня в ином свете.

– Оперрра? – поведя глазом в сторону мамы, прокартавил он. – У меня про оперу есть хороший анекдот. Одесса, Театральная площадь. Подходит к Рабиновичу товарищ и спрашивает: Рабинович, вы что здесь делаете? – Как что? Приехал с женой в оперный театр! – Так почему же не заходите? – Сегодня моя очередь охранять машину.

Рассказав анекдот, он долго смеялся. Я сделал вид, что мне тоже смешно.

То, как рав Кантор и ему подобные представляли себе музыку, было похоже на то, чем отличается живой петух – поющий, голосящий и осеменяющий – от жареного петуха.

Их «музыка» всегда была мёртвой и всегда означала лишь смерть.

– Представим себе, что мы живём во времена Ювала, сына Лемеха, – сказал однажды рав Кантор, облизывая ложку с мёдом, – сына Лемеха, ага, он сам своими руками сделал первые музыкальные инструменты. Вот мы идём мимо его дома и слышим прелестную скрипичную мелодию. Не слыхав никогда прежде ничего подобного, мы входим в дом и спрашиваем: «Каким образом извлекаешь ты эти чудесные звуки?» Ювал указывает на свою скрипку и отвечает: «Я прикрепил к ящику гладкий кусок дерева, чтобы сделать шейку инструмента, а затем натянул на неё несколько бараньих жил с открытой стороны ящика. Проводя по жилам вот этим смычком, сделанным из конского хвоста, я извлекаю звуки музыки». Мы смеёмся и восклицаем: «Не рассказывай сказок! Какая связь между твоим деревянным сундуком с жилами и мелодией, которую мы только что слышали?» Всякий раз, когда мы выполняем мицву, заповеданную Ашемом, мы приводим в действие небесный оркестр. Исполняемые нами заповеди восходят к небу и рождают сладостную музыку. Однако, чтобы извлечь гармоничные звуки, заповеди должны выполняться с алахической точностью и с радостью!

В том, что я стал спокойным, все приписывали заслугу себе. Только они не знали, что на самом деле происходит. Никто не знал. Кроме меня и Анжелы. В том, что я способен на любое зло, на агрессию, на ложь, на разрушение – они не сомневались. Но они были целиком и полностью уверены в Анжеле. Анжела была настоящим ангелом, не способным не только на ложь, но и на мысли о лжи, и её решимость лгать, занимаясь со мной музыкой тайно, удивила и поразила даже меня. Анжела открылась мне совершенно с новой стороны. Музыка для неё была важнее всех норм морали. Музыка была для неё высшей ценностью. Даже ложь во спасение человеческой жизни была ей чужда, но ложь во спасение музыки она принимала.