Стеффи Моне – Дыхание Змеи (страница 2)

Сил у «еды» оставалось всё меньше. Было почти приятно ползти рядом, ощущая жар его отчаяния, слизывая кровавые следы, будто пробуя на вкус саму боль — ту самую боль, что когда-то разъедала и её душу. Казалось, душа его уже замерла от горя, сжалась в тугой узел страдания, готовый лопнуть от напряжения. Но что может быть горше её участи? Жизнь давно превратилась в вечную муку — и всё же она жила. Всем бедам назло, всем врагам на поругание, цепляясь за существование когтями и зубами, как за последнюю святыню.

Пусть красоту её спрятала ужасная, склизкая гадость, а душу размяло предательство — то самое, что ранило глубже любого клинка, потому что клинок лишь режет плоть, а предательство убивает душу. Ведь он тогда даже не извинился, не склонил головы, не попытался взять удар на себя. Нет, любимый пресмыкался перед женой, униженно вылизывая её ступни и обвиняя во всём несчастную гадину, словно искал в чужой боли оправдание собственной низости, пытаясь смыть с себя вину кровью той, что любила его больше жизни.

А теперь этот глупец, подползший совсем близко к пещере, наконец подал голос — его слова звучали как молитва и как проклятие одновременно:

— Прошу, убей меня! Моя жизнь ничего не значит. Все ненавидят тебя, но меня — презирают. Раньше я был силён и велик, но тяжёлые раны сделали меня безногим калекой. Сколько унижения я вытерпел с тех пор… Моя невеста сбежала, переспав с трубодуром в соседней комнате — я слышал их стоны сквозь тонкую перегородку и понимал: это плевки в мою любовь, в мою верность, в саму мою суть. В этой жизни уже не вернуть счастья, не поверить в любовь, не стать прежним человеком. Значит, остаётся лишь просить, чтобы ты подарила мне мучительную смерть от твоего яда. Лёгкой кончины я не достоин — моя наивность и слепая вера слишком позорны и смешны, они стали моим проклятием.

Шелест огромной змеи раздался совсем рядом — низкий, вибрирующий звук, от которого стыла кровь и темнело в глазах, словно сама тьма сгущалась вокруг. Её дыхание пугало, а взгляд, казалось, прожигал темноту насквозь, выхватывая из мрака каждую дрожащую линию изломанного тела, каждую каплю крови, каждую слезу, застывшую на ресницах. И шипение ответило умирающему князю, звуча как приговор и как откровение:

— Ты слишком рано сдался, герой. Разве твои раны получены не в бою, не от руки врага, не во имя чего-то большего, чем твоя собственная гордость? Разве твои враги пали так легко, чтобы ты теперь полз на милость убийцы, предлагая свою жизнь как дешёвую монету?

— Нет мне жизни без ног, — прошептал он, и голос его дрогнул, срываясь на хриплый шёпот. — Нет счастья без звона стрел, без лязга мечей, без ветра, свистящего в ушах, когда мчишься навстречу опасности. Да и единственная любовь всей моей жизни предала меня, оставив одного сгорать от стыда и боли.

Шипение беззвучно засмеялось — в нём слышался холодный, древний смех, чуждый человеческому горю, смех тех, кто видел, как рушатся империи и как прах становится землёй.

— Ты лишь в начале своего пути, ребёнок. Как можешь ты знать, что ждёт впереди, чтобы так бездумно бросаться в мои объятия, словно смерть — это избавление? Ты ещё можешь быть счастлив — в отличие от мёртвых. Их уже ничто не порадует. Я разорвала их жилы, растёрла в пыль кости, высосала кровь, но они пришли с мечом, готовые убивать и умирать. Так зачем мне твоя жизнь, если ты сам её бросаешь к моим ногам, как ненужную тряпку?

Князь, некогда великий воин, чьё имя гремело на полях сражений, упал ниц, прижался лбом к прохладной воде её заводи и, задыхаясь от слёз и бессилия, молил то о милости, то о смерти, сам не зная, чего хочет больше — жить или перестать чувствовать эту невыносимую боль.

Боль разочарования окатила её душу ледяной волной, пронзив до самого сердца. Да, даже самый сильный становится слабым, когда предаёт тот, кого любил, — и в этом они были похожи, она и этот сломленный князь, два осколка разбитого мира.

— Глупец! — прошипела она, и в голосе её зазвучала сталь, холодная и острая, как лезвие ритуального кинжала. — Не пройдёт и суток, как в твой дворец придёт целитель — с глазами, видевшими слишком многое. Он спасёт твои раздробленные кости, срастит их силой трав и заклинаний, а за это ты будешь обязан мне одним желанием. И тогда не смей молить о пощаде, если я пожелаю проглотить тебя за твою слабость, за то, что ты так легко готов был отказаться от жизни, словно она ничего не стоит.

— Если слова Великой сбудутся и я смогу отомстить за свои обиды, то и умереть не стыдно, — тихо, но твёрдо ответил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала искра прежней силы — та самая искра, что когда-то зажигала сердца воинов и вела их в бой.

Гадина прикрыла глаза: эти разговоры пробудили в ней аппетит, острый и неукротимый, но теперь он смешивался с чем-то ещё — с интересом, с любопытством к этой сломанной, но не сломленной душе. Казалось, сама судьба благоволила ей сегодня, сплетая нити судеб в причудливый узор. Доброе дело, как известно, должно быть наказано — особенно если это добро исходит из пасти чудовища.

Не успел маркиз отползти и на полмили, как из темноты вырвались рыцари, бросившись в атаку на зло, что таилось в пещере, размахивая мечами и выкрикивая имена святых, словно слова могли защитить их от того, что было старше самих богов.

Она разинула пасть, и острые мечи, тяжёлые железные латы — всё отлетело прочь, отброшенное яростным дыханием и мощью древнего существа, рождённого в те времена, когда мир был молод и жесток. Сталь гнулась, как тонкая проволока, а крики воинов сливались в единый, отчаянный вопль, который быстро затихал, поглощённый тьмой пасти.

Этот ужин показался ей особенно вкусным — не только из-за сочного мяса и горячей крови, но и из-за той ярости и отчаяния, что придали особый, пряный вкус. Жизнь подарила ей надежду — ужасную, кровавую жертву, что должна была утолить и голод, и жажду мести, и ту пустоту, что жила внутри неё с тех пор, как она перестала быть человеком.

Игра началась — древняя, жестокая игра, в которой ставкой была сама жизнь, а призом — возможность переписать судьбу.

Тепло маленькой пещеры, пропитанное запахом сырой земли, густой, почти осязаемой тьмы и нежной, сладковатой крови, успокаивало, погружая в особое состояние покоя — словно сама вечность шептала свои древние тайны, обещая, что всё будет так, как должно быть. Ей не хотелось сегодня изливать яд или пугать глупых путников, которые, одержимые жаждой подвигов, решили испытать свои нервы на прочность, не понимая, что сами становятся частью чужой игры. Тело медленно закручивалось в спираль, искрясь тусклым, зловещим светом, будто в чешуе таились осколки лунного серебра; змея погружалась в дрему, и даже время, казалось, замирало в этом укромном уголке, забытом богами и людьми, ставшем её личным склепом и святилищем одновременно. Настроение покоя и сытости дарило маленькое счастье и желание созерцать жизнь в своих пророческих снах, где прошлое и будущее сплетались в единый, мрачный узор, вышитый нитями судеб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.