Стефания Аучи – Львы Сицилии. Сага о Флорио (страница 7)
Молодой человек толкает локтем пожилого и говорит, не удосужившись перейти на шепот:
– А что я вам говорил? Мне показалось странным… В гильдию фармацевтов не поступало запросов, и в гильдию лекарей тоже. Лавочники они.
– Да. Ты прав, – отвечает пожилой.
Паоло хотел бы выгнать их прочь: пришли, любопытствуют, задирают…
– С вашего позволения, мне нужно закончить работу. – Он указывает им на дверь. – Всего хорошего.
Старик перекатывается с носка на пятку. Бросает на Паоло насмешливый взгляд и, щелкнув каблуками, выходит из лавки, не прощаясь.
Вернувшийся Иньяцио застает Паоло с напряженным лицом и дрожащими руками. Он переставляет с места на место бальзамарии и альбарелло, угрюмо смотрит на них, качает головой.
– Что тут было? – спрашивает Иньяцио. Что-то явно произошло в его отсутствие. Брат расстроен.
– Зашли три добрых человека. Двое мужчин и девушка. Набросились с вопросами. Кто такие, чем занимаетесь, как ведете торговлю…
– Любопытные люди, значит. – Иньяцио берет одну из досок, которую принес от плотника, чтобы починить скамьи и шкафы, прилаживает гвоздь, начинает забивать. – Чего хотели?
– Не знаю. Я даже не знаю, кто они. По всему видать, важные птицы.
Иньяцио останавливается. Раздражение в голосе брата – не просто неприязнь, это замешательство, может быть, даже страх. Он нахмурился.
– Паоло, кто это? Что им от нас надо?
– Подмастерье, которого прислал Боттари, рассказал. Бедняга был так напуган, что даже не подошел к нам. – Брат положил руку на плечо Иньяцио. – Приходил Канцонери. Канцонери и его зять, Кармело Сагуто, он очень нагло себя вел.
Иньяцио кладет молоток на прилавок.
–
– И местную знать. Да, это был он.
– Зачем он приходил?
Паоло обводит руками лавку. На стенах и на полу колышутся полутени усталого осеннего дня.
– Сказать, что у нас ничего не получится. Он так считает. – В голосе брата отчаяние, проникающее Иньяцио в самое сердце, ненавистное чувство.
Он берет молоток, хватает гвоздь.
– Пусть себе говорит!
Удар молотка.
Как будто Иньяцио хочет вернуть брату надежду, которую тот дал ему тогда, в Баньяре, когда сказал, что хочет уехать.
– Пусть говорят, что хотят, Паоло. Мы здесь не затем, чтоб голодать, мы не сбежим ночью в Калабрию, как какие-нибудь нищие. – Его голос тверд, в нем кипят гнев, гордость, негодование. Еще гвоздь, еще удар. – Мы решили жить здесь – здесь и останемся.
За Канцонери потянулись и другие аптекари и фармацевты. Любопытствовали, ходили вокруг да около, заглядывали в окна, посылали своих служек –
Лица враждебные, насмешливые или сочувствующие. Один из них, некий Гули, по-дружески посоветовал братьям не хитрить, ибо в Палермо им это с рук не сойдет.
Палермо присматривается к ним, к Флорио. Внимательно присматривается. И не делает скидок. Что касается клиентов, то их мало.
Хотя пряностей сейчас вдоволь, причем отличного качества.
Поэтому, когда спустя какое-то время скрипнула входная дверь, Паоло и Иньяцио не верят своим глазам.
Входит женщина. В платке и переднике. Держит в руке клочок бумаги. Протягивает его Паоло: он стоит ближе.
– Я не знаю, что там написано, – объясняет она. – У мужа болит живот и сильная лихорадка. Велено купить вот это, но денег совсем мало, в аптеку пойти не могу. Я была у Гули, но он сказал, на эти гроши ничего не купишь. Вы можете мне помочь?
Братья переглянулись.
– «Лекарство от запоров», – читает Паоло. – Посмотрим, что у нас есть. Рута душистая, цветы мальвы… – он называет травы.
Иньяцио тянется к полкам, снимает аптекарские сосуды. Травы отправляются в ступку, Паоло выслушивает женщину.
– Четыре дня как муж мучается, не может встать с постели, – говорит она. – Не знаю, что и делать. – Она с тревогой смотрит в сторону Иньяцио, работающего пестиком.
– У вашего мужа жар? Сильный? – Паоло трет подбородок.
– Места себе не находит, ворочается в постели…
– Ему плохо, бедняге… Конечно, если сильный жар… – Иньяцио показывает на большую банку у себя за спиной. Паоло все понимает.
Щепоть темной коры падает в ступку.
Женщина недоверчиво смотрит на Иньяцио.
– Что это?
– Это хина. Кора дерева, которое растет в Перу, ее используют для лечения лихорадки, – терпеливо объясняет Паоло.
Женщина волнуется, шарит по карманам. Иньяцио слышит звон пересчитываемых монет.
– В этот раз не надо платить, не беспокойтесь, – говорит он.
Она не верит своим ушам. Достает деньги, кладет на прилавок несколько тари[3].
– Но другие…
Паоло накрывает своей рукой ее руку.
– Другие – это другие, они делают так, как считают нужным. Мы – Флорио.
Так все и начинается.
Идут недели одна за другой. Приближается Рождество.
Однажды, когда колокола только пробили полдень, в лавку приходит Джузеппина. Муж и деверь откладывают в сторону банки и аптекарские весы.
– Я принесла вам обед, – говорит Джузеппина. У нее с собой корзина с хлебом, сыром, оливками. Иньяцио ставит перед ней стул, предлагает сесть, но она отрицательно мотает головой: – Мне пора. Там Виктория одна с Винченцо.
Паоло берет ее за руку:
– Не убегай.
Он просит странно мягким тоном, и она осторожно садится рядом с мужем, который протягивает ей кусок хлеба, смоченный в оливковом масле.
– Я уже поела.
Он сжимает ее руку:
– И что? Возьми еще.
Джузеппина соглашается. Но глаз не поднимает.
Иньяцио медленно жует. Смотрит на брата и невестку.
Шутят. Или, вернее, Паоло шутит. Джузеппина берет кусочки, которыми он ее угощает, но лицо у нее напряжено.
В дверь стучат.
– Кто еще там, поесть спокойно не дадут… – Паоло вытирает рот рукавом и идет в лавку. Иньяцио дожевывает последний кусочек сыра и тоже встает.
Джузеппина хватает его за рукав: