Стефания Аучи – Львы Сицилии. Сага о Флорио (страница 2)
Пробирается в свою комнату. Находит мешок с рабочими инструментами, хватает его. Видит железную шкатулку на полу. Открывает. Обручальное кольцо матери сияет в полумраке словно в утешение.
Кидает шкатулку в мешок.
В коридоре на полу валяется шаль Джузеппины: должно быть, невестка, убегая, обронила. Она никогда не расстается с ней, носит эту шаль с первого дня, как вошла в их семью.
Он хватает шаль, бежит к лестнице, спешно крестится на распятие у входа.
Через минуту земля снова начинает дрожать.
– Быстро прошло, слава Богу.
Иньяцио отдает брату одеяла, другим укрывает Викторию и, наконец, протягивает Джузеппине шаль. Та, спохватившись, ощупывает свои голые плечи, ночную сорочку:
– Но…
– Я нашел ее на полу, – объясняет Иньяцио, опуская глаза.
– Спасибо, – бормочет Джузеппина. Закутывается в теплую мягкую шаль, чтобы согреться. Дрожит не только от ночной прохлады – от тревожных воспоминаний.
– Зря мы стоим на улице. – Паоло распахивает дверь хлева. Корова мычит, будто возражая, а Паоло тащит ее за привязь вглубь сарая. Зажигает фонарь. Кидает охапки сена к стене.
– Виктория, Джузеппина, садитесь!
Это проявление заботы, Иньяцио знает, но тон у Паоло беспрекословный. Джузеппина и Виктория растерянно смотрят на небо, на дорогу. Они так и будут стоять во дворе всю ночь, если не сказать им, что делать. Это обязанность главы семейства. Быть сильным, защищать – вот задача мужчины, особенно такого мужчины, как Паоло.
Виктория и Джузеппина падают на кучу соломы. Девочка сворачивается калачиком, сжав кулачки перед лицом.
Джузеппина смотрит на нее. Смотрит и не хочет вспоминать, но коварная, гадкая память хватает за горло и затягивает в прошлое.
Ее детство. Смерть родителей.
Джузеппина закрывает глаза, тяжело вздыхает, отгоняя воспоминания. Пытается отогнать. Она прижимает к себе Винченцо, затем осторожно открывает разрез ночной сорочки. Ребенок мигом прилипает к груди. Ручкой мнет тонкую кожу, ноготками царапает ареолу соска.
Она жива, ее сын жив. Он не останется сиротой.
Иньяцио стоит на пороге. Внимательно смотрит на дом. В темноте он пытается определить, не просел ли фундамент, не покосились ли стены, но ничего не видит. Он не спешит делать выводы, но таит надежду, что
Воспоминание о матери – порыв ветра в ночи. Мать смеется, протягивает руки, а он, маленький, бежит ей навстречу. Шкатулка в мешке вдруг кажется очень тяжелой. Иньяцио вынимает шкатулку, достает золотое кольцо. Сжимает его в кулаке, прижав руку к сердцу.
– Мама! – шепчет он едва слышно.
Это молитва, которая дает утешение. Это тоска по ласке, которой ему так не хватало. С семи лет. С тех пор, как умерла Роза, его мать. Шел 1783 год, год кары Господней, год, когда земля дрожала, пока от Баньяры не остались лишь обломки. Та катастрофа затронула Калабрию и Сицилию, тысячи людей погибли. В одну ночь землетрясение унесло несколько десятков жизней только в Баньяре.
Тогда он и Джузеппина тоже оказались рядом.
Иньяцио хорошо ее помнит. Худенькая бледная девочка стояла рядом с братом и сестрой и смотрела на два земляных холмика, отмеченные одним крестом: ее родители погибли под обломками дома.
Он был с отцом и сестрой; Паоло стоял чуть поодаль – руки сжаты в кулаки, хмурый взгляд подростка. В те дни оплакивали не только своих близких: родителей Джузеппины, Джованну и Винченцо Саффьотти хоронили в тот же день, что и его мать, Розу Беллантони, прощались тогда и с другими жителями Баньяры. Фамилии повторялись: Барбаро, Сполити, Ди Майо, Серджи, Флорио.
Иньяцио смотрит на невестку. Джузеппина поднимает глаза, их взгляды встречаются, и вдруг он отчетливо понимает, что ее преследуют те же воспоминания.
Они говорят на одном языке, чувствуют одну боль, несут в себе одно одиночество.
– Надо пойти посмотреть, как остальные, – Иньяцио машет рукой в сторону холма за Баньярой. Огоньки в темноте означают, что там жилье, там люди. – Ты что, не хочешь узнать, все ли в порядке у Маттии и Паоло Барбаро?
В его голосе нотки сомнения. Иньяцио двадцать три года, настоящий мужчина, но для Паоло он ребенок, тот, что прятался за родительским домом, за кузницей отца, когда
– Зачем? – Паоло пожимает плечами. – Дома стоят, значит, все в порядке. Сейчас ночь, темно, а Пальяра далеко.
Но Иньяцио с тревогой смотрит на дорогу, переводит взгляд на холмы, окружающие город:
– Нет, все-таки пойду, посмотрю, как они.
Он идет по тропе, ведущей к центру Баньяры, вслед ему летит ругань брата.
– Вернись! – кричит Паоло, но Иньяцио лишь машет рукой и мотает головой, мол, нет, уходит.
Он босой, в одной ночной рубашке, но словно не замечает этого. Нужно проведать сестру. Иньяцио спускается с холма, где лежит Пьетралиша, и быстро входит в город. Повсюду камни, обломки, куски штукатурки, разбитая черепица.
Вот бежит человек, у него рана на голове. Кровь блестит в свете факела, которым он освещает переулок. Иньяцио пересекает площадь, идет по узким улочкам, куда из дворов высыпали куры, козы, собаки. Кругом суматоха.
Во дворах женщины и дети громко молятся, перекрикиваются, чтобы узнать новости. Мужчины ищут в завалах заступы, мотыги, ящики с инструментами – единственное, что может обеспечить пропитание, что ценнее еды или одежды.
Иньяцио идет по дороге, ведущей в предместье Гранаро, где находится дом Барбаро.
Вдоль дороги виднеются каменные и деревянные лачуги.
Раньше здесь стояли настоящие дома – он тогда был мал, но хорошо помнит. Их разрушило землетрясение 1783 года. Кто мог, отстроил свое жилище заново из того, что удалось спасти. Кто-то сумел на месте руин построить большой и богатый дом, как сделал Паоло Барбаро, муж их сестры, Маттии Флорио.
Маттия сидит на скамейке босая. Темные глаза, строгий взгляд. Дочь Анна крепко вцепилась в ночную сорочку матери, на руках у которой спит малыш Рафаэле.
– Как вы? Паоло, Винченцо? А Виктория? – Она берет его лицо в свои ладони, целует глаза. Сдерживается, чтобы не заплакать. – Как Джузеппина? – Она снова обнимает его, и он чувствует запах хлеба и фруктов, запах дома.
– Все спасены, слава Богу. Паоло устроил их в хлеву. Я пришел узнать, как ты… как вы.
Со стороны хозяйственного двора появляется Паоло Барбаро. Зять. Он ведет за привязь осла.
Иньяцио чувствует, как Маттия вся сжимается от страха.
– Вот и хорошо! А я как раз направлялся к тебе и твоему брату. – Паоло запрягает осла в телегу. – Нужно ехать в порт – проверить лодку. Делать нечего, Иньяцио, поедешь со мной.
Иньяцио разжимает руки, одеяло падает.
– Прямо так? Я не одет.
– Ну и что? Чего стыдиться?
Паоло Барбаро невысокого роста, коренастый. Иньяцио, напротив, суховатый, стройный. Маттия смотрит на мужа, дети испуганно жмутся к ней.
– В комоде есть одежда. Можешь надеть… – говорит она брату.
– Тебя кто спрашивает? Что ты все время лезешь не в свое дело? – раздраженно перебивает ее Паоло и добавляет, обращаясь к Иньяцио: – А ты садись, пошевеливайся! Кто сейчас будет на тебя смотреть?!
– Маттия хотела мне помочь, – пытается встать на ее защиту Иньяцио. Ему больно видеть сестру с опущенной головой, с покрасневшими от унижения щеками.
– Вечно моя жена болтает лишнее! Поехали! – Паоло прыгает в телегу.
Иньяцио хочет возразить, но Маттия останавливает его умоляющим взглядом. Да он и сам прекрасно знает, что Барбаро никого не уважает.
Море вязкое, чернильного цвета, сливается с ночью. Иньяцио спрыгивает с телеги, едва они подъезжают к порту.
Перед ним продутая ветром бухта, песок и камни, защищенные острыми выступами гор и мыса Мартурано.
Возле лодок кричат люди, проверяют груз, натягивают канаты.
Здесь так оживленно, что кажется, будто сейчас полдень.
– Пошли! – Барбаро направляется к башне короля Рожера, где море глубже и пришвартованы большие суда.
Они подходят к судну. Это «Сан-Франческо ди Паола», баркас Флорио и Барбаро. Грот-мачта качается в такт волнам, бушприт тянется вперед, в море. Паруса сложены, такелаж в порядке.
Из трюма пробивается узкая полоска света. Барбаро вытягивает шею, прислушивается к скрипу, лицо его выражает одновременно удивление и досаду.
– Шурин, это ты?
– А кто, по-твоему? – Из люка появляется голова Паоло Флорио.