Стефания Андреоли – Молодые, но взрослые: поиск доверия себе и своим решениям (страница 36)

Они требуют от себя самих исследовать, что с ними происходит, с максимальной тщательностью. Они мягко тормошат нас в нашем оцепенении, которое мы никак не можем стряхнуть.

Мы более поспешны и быстры. Мы в более выгодном положении, потому что не обязаны демонстрировать бог знает какие успехи, не склонны думать, что все еще должны заслужить, что имеем. Считаем, что у нас есть право на все это. Возраст и положение молодежи располагают их к тому, чтобы представить свой товар максимально привлекательно, веря, что это будет замечено и позволит найти свое отражение в других, в роли которых выступают все остальные, от сверстников до значимых взрослых. Пытаясь реализовать свою личность, они мало знают, но многое чувствуют интуитивно.

Как подтверждают недавние исследования зеркальных нейронов, разум рождается при встрече с разумом другого. Следовательно, самопознание и построение идентичности не являются процессами, через которые человек проходит в одиночку, – это может быть только во взаимоотношениях. Как замечает блестящий юнгианский психоаналитик Паола Руссо, выходит, мы не можем ограничиться верой, что наша идентичность существует исключительно внутри нас самих. Мы принадлежим не только себе. Когда мы замыкаемся в себе (изолированы, когда находимся в депрессии), мы – не мы[69].

Мы опасаемся воздействия цифровизации на самых юных, словно еще не пристрастились к виртуальному (именно потому, что оно удовлетворяет нашу потребность делать все быстро и слегка забыться). И молодые взрослые нам неудобны – они напоминают о необходимости инвестировать в отношения. Мне кажется, они побуждают нас вкладывать силы в пространство, ориентированное на нас самих (мы-центричное), – более требовательное и открытое, где нужно оголить немного собственной кожи, дать себя увидеть.

Я убеждена, что молодые взрослые совершают мирную, но разрушительную революцию – тихую, но содержательную. Она борется за качество отношений и, следовательно, за то, что должно быть присуще хорошей жизни. Учит ценить время, призывает пересмотреть приоритеты, требует абсолютного примата смысла в качестве структурного и существенного элемента успеха. Говорит о том, что обязательно требуется, чтобы революция состоялась: это подлинность и аутентичность истинной правды, без которой невозможно совершить революцию всерьез.

Молодые взрослые совершают мирную революцию – тихую, но содержательную. Она борется за качество отношений, за то, что должно быть присуще хорошей жизни. Учит ценить время, призывает пересмотреть приоритеты, требует абсолютного примата смысла.

В прямом эфире под Новый год была Брунелла. Взрослая. 2022 год выдался для нее полным тревог, потому что она ощущала, что к ней относились как к неосознанной.

– Вы согласны с этим? – спросила я ее.

– Согласна. Это меня ранило. Пришлось понять, насколько я не осознавала своих эмоций и настроений, – из-за того, что боялась. Я не понимала, что ощущаю, игнорировала свои чувства, чтобы не пришлось сталкиваться с ними лицом к лицу. Я не осознавала, что проделывала то же самое и с другими: не принимая собственных чувств, я не делала исключения и для чувств других. В результате поняла, что наши взаимоотношения с дочерью были поверхностными.

Поверхностными…

Я нашла это определение смелым и мощным и спросила, почему она так считает. Брунелла рассказала, что у нее есть двадцатишестилетняя молодая взрослая дочь, в отношениях с которой она не опускалась на глубину.

Мне не хотелось расспрашивать ее на глазах тысяч незнакомцев. Ее дочь, молодая взрослая, назвала, явно или неявно, свою мать неосознанной. Вполне возможно, речь идет о том, что молодой взрослый сначала подтолкнул, а затем поощрил взрослого отказаться от видимости ради содержания и погрузиться в глубины бездны, – раз уж мы все больше чувствуем себя людьми, стремящимися к аутентичности, раз уж нам нравятся люди и их способность жить, ничего из себя не изображая.

– Доктор, помните, как однажды вы спросили у своих подписчиков в соцсетях, что для них значит быть взрослыми?

– Да, конечно, это было пару выходных назад.

– Точно. Я не ответила, но не потому, что не знала, что ответить. Поскольку мы должны были вскоре встретиться в кабинете, я подумала, что поговорю с вами об этом лично.

Агате двадцать шесть лет, она снимает комнату и учится в аспирантуре, в которую никогда бы не подумала поступать, если бы ее не убедил в этом дипломный руководитель. Агата занята своей эротической и чувственной жизнью, эксперименты с которой она проводит.

Агата рассказывает об эпизоде, произошедшем в доме ее родителей, когда она навещала их. У туалета услышала доносившийся оттуда голос отца, словно он с кем-то беседует. Когда он вышел и увидел за дверью дочь, опустил сотовый телефон в карман брюк и проскользнул в гостиную. Агата долго размышляла, как ей поступить; возможно, она все неправильно поняла. Ее ли это дело, или касается исключительно родителей? Она не могла представить себе реакцию отца, потребуй она у него объяснений. Агата не верила, что между ними мог состояться честный разговор о том, что происходило в том туалете и в его жизни.

Зная, что она совершает ошибку, она не призналась себе в этом. Агата тайком залезла в мобильный телефон отца при первой же удобной возможности и обнаружила, что у него есть внебрачная связь. Она понятия не имела, знала ли об этом его жена, мать Агаты. Однако она поняла, что совершенно не знала этого человека, своего отца. Эта тайна ее мучила, это было двойное предательство, прежде всего матери. Агате казалось, что ее отец ведет себя как кролик: ему почти шестьдесят, а он как шестнадцатилетний подросток, который втихую курит.

Она всегда ассоциировала зрелость с ответственностью и считала родителей надежными и искренними взрослыми людьми, пока не обнаружила, что все это неправда.

– Отвечаю на ваш вопрос, доктор. Для меня взрослые – это люди, за которыми водятся грешки, – сказала она тем утром на сессии. – Я верила, что родители учили меня другим ценностям, но после случившегося я сделала вывод, что у взрослых водятся секреты, они ведут двойную жизнь, прикрываясь оправданиями. Я хочу стать взрослой, но не хочу быть такой. Для меня главная красота и удача взросления в том, что ты идешь и берешь то, что не дала тебе семья, что ты наконец-то обретаешь это. Я не собираюсь никому навязывать себя и не жду, что другие будут поступать так же. Мои родители воспитали Мию, мою сестру, и меня, разглагольствуя о честности, предостерегая от вранья, призывая поступать правильно… И что потом? Я узнаю, что у отца роман, а мать, вероятно, притворяется, что не замечает этого. Раз уж звонок отца услышала я, даже не живущая сейчас с ним под одной крышей, может ли статься, что мать не замечала чего-то странного? Нет. Если б так было, это еще хуже: это означало бы, что ей все равно, она его больше не видит и не слышит. И тогда кто из них двоих был бы не прав?.. Во имя чего тогда семья? Во имя тихой жизни и воскресного обеда?

Агата выражается предельно прямо.

Она обнаружила, что даже в ее семье слова расходятся с поступками. Между тем и ее семья, и другие семьи в современном мире пребывают в убеждении, что дали детям все, что могли дать родители. Неверность отца выходит для Агаты далеко за рамки исключительно родительских супружеских дел. Она чувствует, что эта проблема касается и ее. Отец, обманув мать, обманул и ее, ведь ее учили вести себя определенным образом, словно она должна перенять эстафету у своих значимых взрослых, на которых равняется. Но от нее скорее ждут, чтобы она преуспела в жизни больше, чем смогли преуспеть ее родители.

– Вот оно, настоящее предательство. Для меня оно не в том, чтобы лечь в постель с другой, если ты женат, придумав для этого несуществующий ужин с бывшими коллегами, пока жена дома наглаживает тебе рубашку. Меня возмущает, что родители всю жизнь велели придерживаться определенного кодекса поведения, словно, только следуя ему, можно считаться достойным человеком. В результате мне двадцать пять, а у меня до сих пор нет парня, потому что я не считала себя достойной отношений. Я всегда и во всем боялась ошибиться, ведь они ожидали от меня, чтобы я вела себя как хорошая дочь, которую они воспитывали в соответствии с их кодексом жизни… А теперь я вижу, что они сами не следуют этому кодексу…

Я слушаю Агату и понимаю, что переживаю сложный, многогранный контрперенос. С одной стороны, испытываю по отношению к ней такие восторг и восхищение, что хочется поменяться с ней местами, стать ею или хотя бы сделать так, чтобы наши сорок пять минут никогда не кончались, чтобы она объяснила мне, как устроена жизнь, подправила и мою тоже, чтобы на меня под ее руководством снизошло умиротворение. Я бы хотела, чтобы она стала моим литературным негром, чтобы она написала для меня эту книгу, поставила вопрос о молодых взрослых перед президентом Маттареллой. Я бы хотела позвонить ее родителям и сказать, что они во всем не правы, и, поскольку мне кажется, что она права вообще во всем, наверняка она права и здесь – что, впрочем, неважно. «Посмотрите, – хочется мне прокричать им, находясь во власти воодушевления, – она все равно справилась, пусть вы и провалили свою задачу! Все равно в результате ваша дочь поняла о жизни все, больше, чем о жизни знаем мы с вами, и это произошло именно потому, что вы ее всему этому не научили. Ну разве это не потрясающе?»